Октябрь — ноябрь 1942

Звонок

Однажды на крыльце особняка Стоял мальчишка возле самой двери, А дотянуться пальцем до звонка Никак не мог — и явно был растерян. Я подошел и говорю ему: — Что, мальчик, плохо? Не хватает    роста?.. Ну, так и быть, я за тебя нажму. Один звонок иль два? Мне это просто. — Нет, пять! —    Пять раз нажал я кнопку. А мальчик мне:    — Ну, дяденька, айда! Бежим! Хоть ты большой смельчак, а    трепку Такую нам хозяин даст, — беда!

Декабрь 1942

Раб

Поднял руки он, бросив винтовку, В смертном ужасе перед врагом. Враг скрутил ему руки веревкой И погнал его в тыл под бичом, Нагрузив его груза горою, И — зачеркнут он с этой поры. Над его головой молодою Палачи занесли топоры. Словно рабским клеймом ненавистным, Он отмечен ударом бича, И согнулось уже коромыслом Тело, стройное, как свеча. Разве в скрюченном этом бедняге Сходство с воином в чем-нибудь есть? У него ни души, ни отваги. Он во власти хозяина весь. Поднял руки ты перед врагами — И закрыл себе жизненный путь, Оказавшись навек под бичами, И что ты человек — позабудь! Только раз поднял руки ты вверх — И навек себя в рабство ты вверг. Смело бейся за правое дело, В битве жизни своей не жалей. Быть героем — нет выше удела! Быть рабом — нет позора черней!

Январь 1943

Простуженная любовь

Влюбился я. Давно случилось это — В былые годы юности моей. Любви цветок, как говорят поэты, Раскрылся даже в стужу зимних дней. И вдруг судьба послала наказанье. Я насморк на морозе получил. Но к девушке любимой на свиданье К назначенному часу поспешил. Сидим вдвоем. Ищу платок в кармане И как назло не нахожу его. Кружится голова в сплошном тумане, Течет ручей из носа моего… Я духом пал. Как поступить, не знаю. Язык не произносит нужных слов. С трудом шепчу: «Люблю тебя,    родная!» — А сам чихаю и чихаю вновь. Сидел бы я спокойно, не чихая, Как рыба был бы нем. Но вот беда: Когда влюбленно, глубоко вздыхаю, Мой нос свистит протяжно, как дуда. Какой позор! Не в силах передать я Все то, что было в памятной ночи. Дивчину заключив в объятья, Я говорил — Апчхи… тебя… апчхи! В смешные рассуждения пускался, С ее руками я свои сомкнул. Неосторожно вдруг расхохотался И на нее, на милую, чихнул. От гнева вспыхнуло лицо любимой. Она платком закрылась. Понял я, Что лучшие деньки невозвратимы, Что лопнет, как пузырь, любовь моя. Не плача, не смеясь, она сказала, И всколыхнула боль в моей груди: — Молокосос! Ты нос утри сначала! Ко мне на километр не подходи! Она ушла, сверкнув прощальным    взглядом, Ушла, не думая простить. В аптеку я направился — за ядом, Считая, что не стоит больше жить. Бежал не чуя ног, чтобы навеки Забыться в безмятежном сне, И труд мой даром не пропал; в аптеке От насморка лекарство дали мне. С тех лор не грезил я о кареглазой, Мы не встречались после. Все прошло. Избавиться от двух болезней сразу Аптечное лекарство помогло. Я коротаю старость на чужбине. Года промчались, жар остыл в крови. Эх, дайте ту, простуженную! Ныне Тоскую даже по такой любви.

Март 1943

Влюбленный и корова

Мне без любимой белый свет не мил, В ее руках — любовь моя и счастье. Букет цветов я милой подарил — Пусть примет он в моей судьбе    участье. Но бросила в окно она букет, — Наверно, я не дорог чернобровой. Смотрю — мои цветы жует корова. Мне от стыда теперь спасенья нет. …Корова ест цветы. А той порою Парнишка весь досадою кипит. И вот,    качая головою, Корова человеку говорит. — Напрасно горячишься. Толку мало. Присядь-ка ты. Подумай не спеша. Когда бы молоко я не давала, Была б она так хороша? Она кругла, свежа с моей сметаны. Какие ручки пухлые у ней! Как вешняя заря, она румяна, А зубы молока белей. Притихшему влюбленному сдается: Права корова. Разве ей легко? — Ведь на лугу весь день она пасется, Чтоб принести на ужин молоко. Утешился парнишка. Этим летом Цветы он близ речушки собирал. А после к девушке спешил с букетом, Но все цветы корове отдавал. — Ну, так и быть. Буренку угощаю. Иной любви, нет, не желаю сам. Я счастлив оттого, что дорогая Пьет молоко с любовью пополам!