В. Маяковский

Вам — сидящим в мещанства болоте, Целующим пуп у засохшего попика! Оббегайте землю, если найдете Такое на полюсах или на тропиках. Завопит обыватель истошным криком: — Жена родила! — и в церковь ринется, А я, Семену Родову в пику, В любой ячейке готов октябриниться. Плевать на всех идиотиков, Жующих жвачку в церковном доме! Других октябрин вы не найдете — Нигде кроме как в Моссельпроме!

«Крестьянский» поэт

Ветер с изб разметает солому И качает вершины осин. Веселиться кому-то другому, Мне сегодня не до октябрин. Ах, зачем народился парнишка; Значит, муж целовался с женой. Ну а мне — одинокому — крышка. Октябрины справляю в пивной. Гармонист раздувает гармошку, Штопор вытащил пробку, как зуб. Я прильну поцелуем к окошку Штемпелеванной мягкостью губ. Октябрины! Тоска разливная! Не найти мне родного угла. Моссельпромовская пивная, До чего ж ты меня довела!

К сезону заграничных поездок

Порою приятно исследовать мир Не только по книжным страницам. И наши поэты parti de plaisir Свершают по всем заграницам. На новый, еще не изведанный румб Маршрут променявши московский, В Америку едет, как древле Колумб, Маститый поэт Маяковский. В Италию, в Рим, Муссолини на страх, Спешат неразлучною парой — Лирический Жаров с гармошкой в руках, А Уткин Иосиф с гитарой. Прозаики тоже не дремлют — шалишь! Им путь не заказан под солнцем. Никулин и Инбер стремятся в Париж, Пильняк — к желтолицым японцам. Зозуля свершает рекордный пробег В родные края Бонапарта. И пишут потом впечатленья для всех Вдали от советского старта. Одни предпочтенье статьям отдают, Другие — возвышенной оде. Родным и знакомым послания шлют В таком приблизительно роде:

В. Маяковский

Пропер океаном. Приехал. Стоп! Открыл Америку в Нью-Йорке на крыше. Сверху смотрю — это ж наш Конотоп! Только в тысячу раз шире и выше. Городишко, конечно, Москвы хужей. Нет Госиздата — все банки да баночки. Дома, доложу вам, по сто этажей. Танцуют фокстрот американочки. А мне на них свысока наплевать. Известное дело — буржуйская лавочка. Плюну раз — мамочка-мать! Плюну другой — мать моя, мамочка! Танцуют буржуи, и хоть бы хны. Видать, не привыкли к гостю московскому. У меня уже не хватило слюны. Шлите почтой: Нью-Йорк — Маяковскому.

А. Жаров

Итак, друзья, я — за границей, В Италии, в чужой стране. Хотя приятно прокатиться, Уже, признаться, скучно мне. Влечет к советским ароматам, Но мы придержим языки. На всех углах за нашим братом Следят монахи и шпики. И я тянусь к родному долу, Тоскую по Москва-реке. Поют фашисты баркаролу На буржуазном языке. Чудной мотив! Чудные танцы! Здесь вообще чудной народ! Живут в Сорренто итальянцы, А вот у нас — наоборот!

И. Уткин

Милое детство бывает сто раз. Молодость — повторима. Тетя! Пишу письмецо для вас Прямо из самого Рима. Рим — это, знаете, — город такой, Около города Пармы. Здесь на базаре не городовой, А прямо-таки жандармы. Здесь хотя и фашистский режим, И угнетаемых скрежет, Но, к сожалению, что б я так жил, Теток пока не режут. Вы понимаете? Что за страна! Это же прямо слякоть! Если тетина кровь мне нужна, Что же — прикажете плакать? Тетя! Прошу не грозить мне тюрьмой И не считать за невежу. Вас я, как только вернусь домой, Честное слово, Дорежу!