На стадионе «Санкт-Паули» все оносились друг к другу очень серьезно и понимали, что борьба за мир - одно из достойнейших занятий на свете. Гудела, вслушиваясь в слова, затихала и вскрикивала аудитория, в которой каждый понимал, в чем именно его роль. Если бы в свое время такое единство противостояло здесь Гитлеру, он бы, наверное, не пришел к власти; с расстояния времени многое становится соизмеримым.
Вперемежку с концертными номерами звучали речи - минуты по три-четыре каждая; зачитывали приветственные телеграммы, говорили о единстве времени и о том, что продолжатели находятся сегодня не только у великого дела германских антифашистов - сегодня надо останавливать и гитлеровских последышей; сегодня мы в большей силе, - если будем вместе, то сможем все. Это подымало, точно внезапно осознанная истина; нет, не внезапно осознанная - просто истина, утвердившаяся в тебе. Гизела Май, актриса из ГДР, пела зонги на стихи Бертольта Брехта; атмосфера единства добрых людей и добрых надежд была поразительна - такие встречи делают людей откровенными.
Чему я радуюсь? Тому, что встретился с такой Германией. Повторяю: мне хорошо ведомо, что есть здесь и неофашисты, и шпрингеровская пресса, и немало еще всякой дряни, включая бывших землячков, вчера еще исповедовавших гитлеризм в прикарпатских бандеровских норах или во власовском воинстве. Я нахожусь здесь, переполненный своим прошлым, и не могу забыть о нем; мне очень хочется верить, что я вижу, как прорастает будущее; я верю ему во всей его сложности - мне ведь упрощенные и неискренние немцы ни к чему; наверное, они и себе не нужны такие. Вот зта Германия в октябре вышла на демонстрации такого масштаба, который неведом еще этой стране, навидавшейся всяких митингов за горькие свои и за славные свои годы. Мы все здесь участники и свидетели, а я еще и писатель, записываю все прямо на стадионе. Художественная энергия документа в данном случае и огромная сила, и огромный риск; еще раз я сюда возвращусь, передумывая и перечитывая эти записи дома.
Итак: вокруг меня двадцать тысяч шумных зрителей; зрители в основном юны и не могут усидеть на месте. Со всех сторон вспыхивают бенгальские огни и какие-то дождеупорные свечи. Я снова подумал на уже кольнувшую меня тему. По всем статистическим правилам, на двадцать тысяч человек должен оказаться хоть один дурак, и вот этот дурак швырнет сейчас свой искрящийся огонь в тесно спрессованную толпу. Ан нет, видимо, здешние дураки выражают свои эмоции как-то иначе...
На свете не осталось мелочей, подробностей, несущественных обстоятельств. Дурак стал опасен глобально, и не только тем, что может швырнуть бенгальский огонь в толпу. Возвращаюсь к мысли о том, что дурак все-таки может запустить ракету. Американский ученый-невролог Роберт Ливингстон очень серьезно доказывал мне весной в Нюрнберге, что американский дурак опаснее других еще тем, что он эгоистичен. Если в Европе люди привыкли жить, ощущая друг друга плечами, понимая свою взаимосвязь, то в Америке их с рождения учат этими самыми плечами только толкаться, расчищать место для себя и никого вокруг не замечать. Если дурень, выращенный в Америке, служит на подводной лодке, вооруженной баллистическими ракетами «Трайдент» или еще чем-то подобным, в нем вполне может взыграть дурацкая инициатива и желание расчистить если не плечами, то боеголовками некое местечко на свете. Нет, дурак явление социальное, и от него можно и следует ждать неприятностей - мелких и малых. По большому, так сказать, счету, любой человек, делающий сегодня ставку на войну - тем более войну между великими державами, тем более победоносную войну, - неразумен. Думаю, что многие уже поняли это.
...Так не хотелось, чтобы хоть какая-то неприятность омрачила встречу. В серьезности, с которой собрались на стадионе сторонники, был опыт побед и разочарований, закаливший души многих представителей здешней интеллигенции. Я спросил у Юты, милой своей переводчицы, кто эти люди, пришедшие на концерт-митинг. «Счастливчики, - сказала Юта. - Билеты стоят до двадцати марок каждый, но доход идет в Фонд мира, и билеты были распроданы мгновенно - как облигации беспроигрышного займа. Здесь много активистов миролюбивого движения - люди всех возрастов, немало рабочей, учащейся молодежи, а вон солдаты сидят. Происходящее на стадионе „Санкт-Паули“ будет записано на видеоленту, и мы добьемся, чтобы концерт показали всей ФРГ. Это великое событие, и таким оно останется и запомнится, при всей кажущейся обыденности, отлаженности. Мы не позволим, чтобы что-то нежелательное случилось...»
Ничего нежелательного не произошло. Атмосфера поразительной искренности, чистоты, единства царила на стадионе; людям нечего было друг от друга скрывать, напротив - было что сообщить друг другу.
Но сообщать надо было от души; я вспомнил исповедальную атмосферу наших поэтических вечеров лет двадцать назад; вспомнил наши давние курсовые собрания; мы ведь тоже это умеем, исповедальностью переполнена великая славянская проза, особенно русская. (Кто это из критиков съехидничал, что женщины в такой прозе и мужьям-то изменяют лишь затем, чтобы тут же выбежать на самую большую площадь и начать вслух каяться?)
Но здесь все было по-всамделишному, по-взаправдашнему.
Когда первый из исполнителей, поляк Чеслав Немен ударил по клавишам своей электромузыки, о чем-то умело и громко вскрикнул, зрители недовольно загудели, потому что подпевал Немену явно отсутствующий на сцене ансамбль. Сразу же все поняли, что песня идет под фонограмму, и в зале заворчали, требуя честного пения. На таком представлении надлежало не концертировать, а исповедоваться - в любой форме. Кто не понял этого - был обречен на провал и проваливался...
В самом начале концерта выступила популярная шведская актриса Биби Андерсон. Она быстро заговорила, запела и - затем этот прием повторяли, в том числе, кажется, и Белафонте, - запустила метроном между собой и микрофоном и заставила всех слушать себя на звуковом фоне шестиминутного «пик-пик-пик». «Ракета, которую Рейган хочет установить в этих краях, - сказала Андерсон, - должна лететь до Советского Союза около шести минут. Это последние шесть минут для всей травы, всех песен, всех птиц, и мы не должны допустить, чтобы над нами взорвались ядерные боеголовки». Метроном издавал свои «пик-пик-пик», а шведская актриса перечисляла, загибая пальцы, сколько тысяч долларов расходуется на вооружения ежесекундно, сколько людей гибнет в уже начатых империалистами войнах, насколько огромна убийственная сила атомных подводных лодок с ракетами, барражирующих соседнее Северное море.
Все-таки интересная это штука - время. Память, конденсирующая уроки времени, работает беспощадно. (Когда-то я написал, а «Юность» опубликовала повесть под названием «Такая плохая память» - повесть была о том, что для иных людей хорошая память - это когда все легко забываешь, легко освобождаешься от укоров совести; а плохая, недобрая, немилосердная память - это когда ничего не можешь забыть. Такая вот плохая память - у меня...) У немцев должна быть одна из самых безжалостных памятей на белом свете; иначе они не выживут, и другим будет сложно жить рядом с ними. Я не говорю обо всех немцах - лишь о тех, что запомнились мне из военного детства, и тех, которых повидал в ФРГ - с другими никогда не виделся так вплотную и так подолгу. Я не рассуждаю на эту тему, как предупреждал вас, вознося ее на, так сказать, научный уровень; не делаю обобщений, проистекающих из глубинного изучения истории, экономики, топонимики и других наук о великой и непростой судьбе германских племен древности и народа в новые времена. Это очень личные заметки: я уже не раз предупреждал; если писатели начнут сочинять энциклопедии, и художественная литература, и научная только пострадают от этого. Поэтому пишу заметки эти от первого лица; о том, как в эпоху сосуществования память соединяется с действительностью, образуя сочетания, только еще осмысливаемые нами...
Время. Серьезность человеческого сообщества на гамбургском стадионе была и в том, что никто не пришел исключительно развлекаться. Когда позже я спросил у Андерсон, что она, известнейшая актриса, сыгравшая в кино десятки ролей (в том числе в советско-шведском «Человеке с той стороны»), думает о популярности артиста в новых условиях, Биби начала перечислять грядущие митинги и концерты, идею интернационального фильма о мире. Она говорила о делах, о своем скором приезде в Москву - для дела же, для встреч с советскими сторонниками мира, - и ясно было, что нет для нее ничего важнее.