Смотрел куда-то вдаль и был счастлив…

Но вдруг звучал над ухом голос строгий:

«Скажите мне от amo[8] конъюктив!» —

И со скамьи мечтатель пробужденный

Вставал, дрожащий, робкий и смущенный.

XXVIII

Домой он не на радость приходил:

И отдохнуть не смел ребенок бедный.

Над Цицероном выбившись из сил,

Еще князей удельных он зубрил

До полночи, измученный и бледный,

Чтоб утром под дождем бежать скорей

В гимназию при свете фонарей.

XXIX, ХХХ, XXXI

………………………………

ХХХII

Немудрено, что, кончив курс, Сергей

Считал весь мир печальною ошибкой.

Озлобленный, далекий от людей,

Он осуждал с презрительной улыбкой

Их с высоты учености своей,

Искал спасенья в отрицанье чистом —

И вообще был крайним пессимистом.

XXXIII

Но он — студент. Какой счастливый день!

С каким восторгом он вошел под сень

Таинственных больших аудиторий.

Он с трепетом заглядывает в тень

Немых библиотек, лабораторий;

На лекциях он — весь вниманье, слух…

Но скоро в нем научный жар потух.

XXXIV

С тупым лицом, рябой и косоглазый,

Какой-то метафизик примирял

Ученье церкви с Кантом. Он дремал,

Цедя сквозь сон медлительные фразы,

И, не боясь свистков, провозглашал

Тот принцип, что почтенье к людям надо

Определять количеством оклада.

XXXV

Сереже было стыдно; а потом

На кафедру взошел старик с лицом

Пергаментным, в очках; губа отвисла,

И мутный взор потух. Беззубым ртом

Зашамкал он уныло числа, числа…

История — без образов, без лиц,

Ряды хронологических таблиц!..

XXXVI

Но вот — юрист; он обожал остроты,

Был фат, носил фальшивый бриллиант,

Не знал предмета, но имел талант

Придумывать словечки, анекдоты

И пошлости. Сереже этот франт

Казался неприличным и вульгарным;

Он, впрочем, был довольно популярным.

ХХХVII

В своих товарищах не мог Сергей

Узнать студента добрых старых дней.

Где искренность, где шумные беседы,

Где буйный пыл заносчивых речей,

Где сходки, красные рубашки, пледы,

Где сумрачный Базаров-нигилист?..

Теперешний студент так скромен, чист

XXXVIII

И аккуратен: он смирней овечки

Он маменькин сынок, наследства ждет,

Играет в винт и в ресторане пьет

Шампанское, о тепленьком местечке

Хлопочет, пред начальством шею гнет,

Готовь стоять просителем у двери

И думает о деньгах, да карьере…

XXXIX

………………………………

XL

Был старичок-профессор: пылкий, страстный,

Гуманностью он увлекал без слов —

Одной улыбкой мягкой, детски ясной;

Идеалист сороковых годов,

Он умереть за правду был готов.

…………………………………………

…………………………………………

XLI

В морщинках добрых, с лысой головой,

Он был похож на маленького гнома.

На пятом этаже большого дома

В его квартирке плохонькой, порой,

По вечерам бывал и наш герой.

Жара, веселье, чай и папиросы,

И шум, и смех, и важные вопросы.

XLII

Один кричал: «Не признаю народа!..»

Другой в ответ: «Толстой сказал…» — «Он врет!»

— «Нет, черт возьми, дороже нам свобода…»

— «Пусть сапоги Толстой в деревне шьет…»

— «Прогресс!.. Интеллигенция!.. Народ!..»

Все, наконец, сливалось в общем шуме.

Сергей внимал в глубокой, тихой думе.

ХLIII

Пора домой. Он вышел. Ночь ясна.

Костры извозчиков пылают с треском,

А на Неве голубоватым блеском

Мерцают глыбы льда, и холодна

В кольце туманной радуги луна,

И полны Сфинксы грусти величавой,

И задремал Исакий златоглавый.

ХLIV

Его столбов и портиков гранит,

Весь опушенный инеем, блестит,

И по углам склонились, недвижимы,

Чернея в звездном небе, херувимы…

А Невский электричеством залит,

Кареты, вывески, кафе, — и звонок

В морозной ночи гул последних конок.

XLV

И думал так наш скептик молодой:

«О чем они так спорили, кричали?

Народ, культура, знанье, — Боже мой,

Но здесь, пред этой ночью голубой,

Как жалки все тревоги и печали!

Мне в двадцать лет не страшно умереть.

И, право, в жизни нечего жалеть.

XLVI

Жалеть!.. Я даже рад тому, что болен.

Я волю жить сознаньем превозмог,

Как Шопенгауэр говорит…» Доволен

Был юный наш философ тем, что мог

Цитатой подтвердить свой монолог.

Он чувствовал себя оригинальным,

Обиженным, и гордым, и печальным.

XLVII

В своих глазах он был почти велик.

Не понимал Сережа в этот миг,

Что пессимизм дешевый и банальный,

Всю эту грусть он взял из модных книг,

Из фельетонов да статьи журнальной,

Что свой красивый, мрачный идеал

Он у поэта Минского украл.

XLVIII

И между тем, как цепью бриллиантов

Над Невским ряд полночных солнц горел,

На улицу с презреньем он глядел,

На бедняков, публичных женщин, франтов…

«Как я далек от их ничтожных дел!..

Живут, страдают, любят, суетятся,

А смерть придет, — как сон они умчатся!..»

XLIX

И в шубу он закутался плотней,

И сделалось тепло ему от меха,

От сладостного внутреннего смеха

Над глупой жизнью маленьких людей;

Он опьянен был горестью своей,

Она ему казалась необъятной:

Ведь над собой поплакать так приятно.

L

Пришел домой, разделся он и лег.

Но мучил кашель, голова горела…

Потухли грезы. Слаб и одинок,

Он ласки жаждал и уснуть не мог.

А ночь в глаза так пристально глядела,

И, как могильный камень, тяжела,

Теперь уж скорбь не шуткою была.

LI

Ни сладких дум, ни слезь, ни вдохновенья,

Ему казалось глупым и смешным,

Что он считал великим за мгновенье.

Не скептиком, могучим, гордым, злым,

Он просто был несчастным и больным,

Покинутым ребенком. Одиноки

Теперь мы все: таков наш век жестокий!

LII

Мы думаем, безумцы, лишь о том,

Чтоб оградиться от людей наукой,

Правами, силой, деньгами, умом…

Но в нашем я, ничтожном и пустом,

Томимся одиночеством и скукой.

Борьба на смерть, — Vae victis![9] — кровь за кровь,

У нас в руках — весь мир! Но где любовь?

LIII

Железные дороги, телефоны,

И Эйфелева башня до небес, —

Великий век открытий и чудес!..

А между тем нам как-то скучно… Стоны,

Разврат и голод… Жар любви исчез…

Вселенную мы знаньем победили,

А в сердце… в сердце мрачно, как в могиле.

LIV

И встал Сергей и к шкафу подошел.

Из книг он выбрал «Исповедь» Толстого.

Едва страницы первые прочел,

Он увидал софизмы, произвол…

Но сколько в вас для чувства молодого

Знакомой боли и родной тоски,

Гектографа заветные листки!

LV

Сережа думал: «Да, блаженны те,

Кто жизнь проводят в тишине, в заботе

вернуться

8

Любить (лат.).

вернуться

9

Горе побежденным! (лат.)