199. Снова эфемера. Перевод Д. Беридзе и Г. Маргвелашвили

Колышет ветер кипариса стан. Но ветра нет. Так что его колышет? И всё же ветер кипариса стан Внезапными порывами колышет. Моя печаль тесна, как эта клеть, — Обязана высокая чинара Пред мнимой бурей гнуться и скрипеть Лишь потому, что ей она не пара. Поэт — чинары доблестный двойник! Он жаждет высоты и жаждет света, Но головой повинною поник Под тяжестью нелепого навета. И всё-таки его прекрасен лик! Он никому не слышимое слышит! А ветра нет, а ветер снова сник — А ветер кипариса стан колышет… Мечта Верлена Францией звалась, Переливалась многоцветьем радуг, Но женщина внезапно ворвалась В покой его души и светлый разум. И закружился огненный буран, Не знающий приюта и причала, А женщина неслась, как ураган, А женщина в беспамятстве кричала. В бою неравном он как рыцарь пал, И рухнул вместе с ним Пегас крылатый… Несли гробы. Никто не провожал Качавшиеся черные квадраты. Любовь! Ты — пена десяти морей! Вручите веку молнию, чтоб вещую Он высек эпитафию скорей: «Внезапно в жизнь поэта вторглась женщина!» И Паганини… Диких оргий ночь… Бессвязна речь маэстро и бесспорна. И вот оркестру тянутся помочь Виолончель и нежная валторна. Как чародей, он скрипку в руки взял. Дворцовый воздух наспех заколдован. Заворожен и зачарован зал И, как цепями, к музыке прикован. Но вот мечты — оборванной струной, И женщины — как смутные виденья. И выплаканы очи. И слезой Измерить лишь дано всю боль паденья. Мечтатель своей муки не скрывал, И, в поисках сочувствия упорных, Он не заметил ни кривых зеркал, Ни закулисной мглы в пустых уборных… Пока заводы, с пеною у рта, Слюною брызжут, дым вонзая в небо, Верхарн, железного столетья Дант, В стихи переплавляет быль и небыль. И поезд мчится к цели всё быстрей, Колеса в пар окутаны и в копоть. Верхарн! Ты слышишь этот жуткий хохот Дорожных бесов и нетопырей? Настал их час! Звенит глагол времен! Заговорила сталь и ропщут сплавы! Но, не дождавшись вожделенной славы, К самоубийству век приговорен. И он спешит предать, ожесточась, Того, кто снарядил его в дорогу, Кто возбудил его… Твой пробил час, Верхарн! Молись безжалостному богу! И Достоевский… Снова круговерть… Воздал равно и Цезарю и Бруту. Ему вменили в наказанье смерть, Он ждал ее с минуты на минуту. Молчал перед приходом палача, Но нечто драгоценнее, чем это, Укрылось от попа и от врача… Вот каковы черты его портрета. И топором стучит засова жердь, И тени лиц уже ничто не значат. Ему вменили в наказанье смерть — Но что есть смерть? И кто ее оплачет?! Глазами просветленными смотрел Он с эшафота, словно с парапета… А ветра нет! Он вспыхнул и сгорел!.. Вот каковы черты его портрета. 1922

200. Новогодняя эфемера. Перевод Д. Беридзе и Г. Маргвелашвили

В немой ночи я долго ожидал, Когда рассвет мне явит первый признак. Холодный ветер к лестнице пригнал Чернеющий автомобиля призрак. Двух фар застыли желтые зрачки, И заметались вспугнутые тени. Заголосили издали смычки, Моля заранее о снисхожденье. А над грядою ярусов и лож Заполыхало радостное знамя, Чтоб новый Моцарт, новый Делярош Вернули нас к былым обетованьям. И колокольчик смеха нас настиг, И засверкала красками картина, И кто-то вслух сказал: «К чему унынье! — Ведь все-таки я мыслящий тростник!» Рояль исторг рыдающий аккорд И, вопреки ответному безволью, Торжественный концерт, суров и горд, Коснулся зала выплаканной болью. Тугою тетивою сонм ресниц Метнув в меня, не дав приободриться, Ты снова воссияешь, Беатриче, И я паду перед тобою ниц! Моя душа, как дерзкий плотовщик, С девятым валом вступит в поединок, Чтоб в волнах щепкой-клавишей возник И всплыл прощальный возглас лебединый. О, смог бы я хоть что-нибудь забыть! О, смог бы я куда-нибудь податься! Зарифмовать с тобою боль и быт! Иль рифмовать навеки отказаться! Но я опять должник и верный раб Букетов, ваз, столов-сороконожек, Ночных фиалок, модных шлейфов, шляп И отраженных в зеркалах сережек. Опять дендизм! Опять не тот пример! Опущен занавес. Разъезд в разгаре. И бархатом пустынь замолк партер, И эхо затаилось в бенуаре. Но та, что всех сразила наповал, Та, что сережку в зеркале… простите… И гасят свечи. Убирают зал. И не спеша бредет домой служитель. Вот и пришел веселию конец, Оставив мне одно воспоминанье: Луна и белых облаков венец. В саду невнятный шум и бормотанье. И колокольчик смеха нас настиг, И засверкала красками картина, И стало ясно мне: к чему унынье? — Ведь все-таки я мыслящий тростник! 1922