Затем Серебряная пальма Heine, Едва ступив на черный гололед, Вальсировала — ветви наотлет — Я позавидовал — кому-то — втайне. Лиловая клубящаяся мгла, Муаром отливая и атласом, Над городом — клянусь вот этим глазом — Летит, срываясь с древка помела! Свистит и рвется надвое атлас: Расхохоталась — дальше понеслась. Ну, вьюга! Все на воле — каково им? Загнем за угол, постоим, повоем: Изменит слово — горло не предаст. Там, Во главе всего — Крючок басовый. Там Ладоги просторные меха, И дышит города орган суровый Дыханьем петербургского стиха, Послушным геометрии Петровой. Знакомый горький иней на губах. Простоволосая, о чем ты, ива? Уже враждуют мертвецы в гробах — Безмерна грусть твоя и сиротлива. Как море перехвачено проливами, Так кольцами бессонниц — эти дни. О, если б мог я плакать с вами, ивами, Молиться мог: Спаси и сохрани… Напрасно всё. В рыдании органа Уже предуготована осанна. Идущий с миром — явится с мечом. О скрипка ивы — над моим плечом! Спасите! Протащите сквозь теснину! Всегда найдется дюжий костолом. Куда же я? Сойду с ума и сгину С моим самодержавным ремеслом. Меня равнина тянет — С ветром свиться. Судьба, я дважды угодил родиться: Здесь, В эту ночь, В ноябрьскую метель — И там, в раю, за тридевять земель. Что ж — На исходе двадцати шести И я прочел бы моего «Пророка» — Да некому… О господи, прости Галактиона — вот еще морока! Порвал на ленточки: лети, лети! Я стар, как старый шут. Мне одиноко. Когда над площадью взошла звезда, Я спал в снегу: Тепло, как в колыбели! Чхеидзе досточтимый, Церетели, Вас унесло неведомо куда. Наутро шелестел молитвослов. Горела в Лавре тихая лампада. Я не забуду звон колоколов, Как били их об камни Петрограда. Я разорвал последнее кольцо, Когда топтала пьянь жестянки нищих С тем вдохновеньем на одно лицо, С тем оттопыром в рыжих голенищах… Я к паперти их припечатал:                                         тавры! Потом стоял и плакал в первый раз — За них за всех — не ведавших — молясь. В огне, в слезах раскачивалась Лавра. …Следил на камне росчерки метели — Движенье оживало без труда. Потом запели: горе не беда — Помолодели и похорошели. Забуду ли когда? Я был им — брат. Мы родились… Мы понимали — волю С костром, и кипятком, и хлебом-солью, С звездой ноябрьской в 27 карат — Благословеньем нашему застолью. Расплакался младенец — за него Перепугался: не помри с натуги… Однако раздышался, ничего… Но это в поезде, там, у Калуги. И думал я: мне больше не распеться. И были помыслы мои чисты: Пустить себе обойму в сердце — Иль продавать                      лиловые цветы. <Июнь 1918>

127. Город на воде. Перевод В. Леоновича

Лежащий на воде тот город именитый И пасмурен и тих. Ленивая волна Дойдет издалека, ударится в граниты И корабли качнет — и снова тишина. Вечерний небосвод почиет осторожно На тусклых куполах, на мачтовой игле. Дредноут — как скала. Как будто судно                                                           брошено. Угрюмые стволы обращены к земле. Обманчивый покой. Отчаянная вера, Что новой стариной не станет новизна. Незыблемо стоит железная галера — Идет издалека высокая волна. <Июнь 1918>

128. «Сквозь клочья пен неудержимо…» Перевод Г. Цагарели

Сквозь клочья пен неудержимо Корабль моя рука вела, Как траурные серафимы, Стремились в даль его крыла. Я знал, что это лишь начало, Что впереди девятый вал. — Земля! — мне вахта возвещала, Но я пути не прерывал. <Июнь 1918>

129. Меч и пламень. Перевод Е. Квитницкой

Городам и мирам возвещаю: отныне и днесь Нету радости той, что была и которая есть.