24. «Порою в грохоте и лязге…» Перевод Г. Цагарели

Порою в грохоте и лязге        На улице, противной мне, Песнь соловья повеет лаской        В неповторимо-нежном сне. И в клубах вечной душной пыли,        В постылой суете дорог Мелькнет крылом белее лилий        Воздушный легкий мотылек. Ты для меня надеждой стала,        Пославшей луч издалека, О сладость песни небывалой,        О трепетанье мотылька! 1912

25. «Ночь возникающий день повстречала…» Перевод Б. Резникова

Ночь возникающий день повстречала И на востоке его целовала. День молодой заалел от стыда, Тьму он с тех пор избегает всегда. Точно вот так на щеке твоей белой Родинка от поцелуя горела. Еле заметна была и мала, Вспыхнув, погаснуть сейчас же могла; Но поцелуем вторым ее тронь — И обожжет уже губы огонь И разгорится… Так пламя Авроры Вдруг озаряет высокие горы. Тщетно вершины их будут потом Память лелеять о счастье былом… Ночь возникающий день повстречала И на востоке его целовала. 1912

26. Могильщик. Перевод В. Шаламова

Твое нам известно сужденье, Суровый могильщик-старик, Что в памяти даже и тени Умерших никто не хранит. Взгляни на могущество мая, Как травы цветут на лугу, Как ветви деревья вздымают, Все в белых цветах, как в снегу, И солнце своими лучами, Своей теплотой без границ Луга вышивает цветами Не хуже любых мастериц. Взгляни же: у свежей могилы Рыдает всё утро вдова. И всё ей на свете не мило, Пусты утешенья слова. И стон, раздирающий душу, И горький доносится крик. Ты жалобы эти послушай, Суровый могильщик-старик: «Пусть лучше растаю туманом, Исчезну, как призрак в ночи, Но сердца глубокие раны Ничем не смогу залечить. Пусть жизнь проживу одиноко, Твой образ любя и храня,— Укрывшийся в сердце глубоко, Он будет сиять для меня!» Так верно ль могильщика мненье, Что мертвый живыми забыт, Что в памяти даже и тени Умерших никто не хранит? Взгляни: приближается кто-то, Повеяло новой бедой — В кладбищенские ворота Вошел человек молодой. Любимую нынче хоронит, От гроба не отойдет, Над свежей могилою стонет, Подругу из гроба зовет: «Пусть лучше растаю туманом, Исчезну, как призрак в ночи, Но сердца глубокие раны Ничем не смогу залечить. Пусть жизнь проживу одиноко, Твой образ любя и храня,— Укрывшийся в сердце глубоко, Он будет сиять для меня!» Так верно ль могильщика мненье, Что мертвый живыми забыт, Что в памяти даже и тени Умерших никто не хранит? Та женщина снова к могиле Явилась с охапкою роз И бросилась наземь в бессилье — Она ослабела от слез. И вот неувядшие розы Лежат у подножья креста… Ее выразительна поза, И скорбна ее красота. Глазницы ее от страданья, Как сажею, зачернены, Любимые воспоминанья Тоскою воскрешены. Бедняжка так тяжко страдает, И раньше рассыпанных роз Она, как цветок, увядает, Рыдает и плачет без слез. Так верно ль могильщика мненье, Что мертвый живыми забыт, Что в памяти даже и тени Умерших никто не хранит? Взгляни на того молодого, Что милую схоронил, Он бродит по кладбищу снова, Последних лишается сил. И с воском лицо его схоже, — Подобно свече восковой, Он тает и плакать не может, От горя почти не живой. «Пусть будет она незабвенна, Любовь дорогая моя, Пусть в памяти сказкой нетленной Навек сберегу ее я». Так верно ль могильщика мненье, Что мертвый живыми забыт, Что в памяти даже и тени Умерших никто не хранит? Но вот на убитого горем Та женщина бросила взор, И долгим немым разговором Какой-то скреплен договор. И люди становятся рядом И смотрят друг другу в глаза,— Взаимным сочувственным взглядом Так много дано им сказать. Нет, нет, я не верю, не верю. На свете так быть не должно. Я совестью клятву измерю, Я с мертвыми здесь заодно, Не смейся, могильщик, над этим, Тебя мне ведь попросту жаль. Я пожил довольно на свете, Я верю в людскую печаль. Зачем же ты громко хохочешь В ответ на такие слова? Зачем убедиться не хочешь, Что память о мертвых жива?