Флер отнюдь не была дочерью старого покроя, требующей, чтобы родители подчиняли свою жизнь тем нормам, какие предписывались ей самой. Она притязала на право управлять своею жизнью, но не жизнью других; к тому же в ней уже заработало безошибочное чутье на все, что могло принести ей выгоду. В потревоженной домашней атмосфере у сердца, поставившего ставку на Джона, было больше шансов на выигрыш. Тем не менее, она чувствовала себя оскорбленной, как бывает оскорблен цветок порывом ветра. Если этот человек в самом деле целовал ее мать, то это - это серьезно, и отец должен знать. "Demain", "Прекрасно"! Мать едет завтра в город! Флер зашла в свою спальню и высунулась в окно, чтобы охладить лицо, странно вдруг разгоревшееся. Джон теперь, верно, подходит к станции. Что знает папа о Джоне? Возможно, что все или почти что все.

- Она переоделась, чтобы казалось, точно она дома уже довольно давно, и побежала наверх, в галерею.

Сомс все еще упрямо стоял перед холстом Альфреда Стивенса - самой любимой своей картиной. Он не обернулся, когда открылась дверь, но Флер поняла, что он слышал и что он обижен. Она тихо подошла к нему сзади, обняла его за шею и, перегнув голову через его плечо, прижалась щекой к его щеке. Такое вступление всегда приводило к успеху, но на этот раз не привело, и Флер приготовилась к худшему.

- Явилась наконец, - сказал он каменным голосом.

- Это все, что дочка услышит от злого отца? - тихонько сказала Флер. И потерлась щекой о его щеку.

Сомс попробовал покачать головой.

- Зачем ты заставляла меня так тревожиться, откладывая приезд со дня на день?

- Дорогой мой, ведь это было совсем невинно.

- Невинно! Много ты знаешь, что невинно, а что нет, Флер уронила руки.

- Хорошо, дорогой; в таком случае ты, может быть, объяснишь мне все, как есть. Откровенно и начистоту.

Она отошла и села на подоконник.

Ее отец отвернулся от картины и пристально смотрел на носки своих ботинок. Он весь как будто посерел. "У папы изящные маленькие ноги", - подумала Флер, уловив брошенный на нее украдкой взгляд.

- Ты единственное мое утешение, - сказал вдруг Сомс, - и ты так себя ведешь.

У Флер забилось сердце.

- Как, дорогой?

Опять Сомс бросил на нее беглый взгляд, в котором сквозила, однако, нежность.

- Ты понимаешь, о чем я говорю, - сказал он. - Я не хочу иметь ничего общего с той ветвью нашей семьи.

- Да, милый, но я не понимаю, почему я тоже не должна.

Сомс повернулся на каблуках.

- Я не вдаюсь в объяснение причин; ты должна мне верить, Флер.

Тон, которым были сказаны эти слова, произвел на Флер впечатление, но она думала о Джоне и молчала, постукивая каблуком по дубовой обшивке стены. Невольно она приняла модную позу: ноги перекручены, подбородок покоится на согнутой кисти одной руки, другая рука, придавив грудь, поддерживает локоть; в ее теле не оставалось ни одной линии, которая не была бы вывернута, и все-таки оно сохраняло какую-то своеобразную грацию.

- Мои пожелания были тебе известны, - продолжал Сомс, - и тем не менее ты пробыла там лишних четыре дня.

И этот мальчик, как я понимаю, провожал тебя сегодня.

Флер не сводила глаз с его лица.

- Я тебя ни о чем не спрашиваю, - сказал Сомс, - не допытываюсь о твоих делах.

Флер встала и склонилась в окно, подперев руками подбородок. Солнце закатилось за деревья, голуби сидели, притихшие, по карнизу голубятни; высоко взлетал стук бильярдных шаров, и слабые лучи света падали на траву из нижнего окна: Джек Кардиган зажег электричество.

- Тебя успокоит, - вдруг сказала Флер, - если я дам тебе обещание не видеться с ним - ну, скажем, ближайшие шесть недель?

Она не была подготовлена к странной дрожи в его пустом и ровном голосе.

- Шесть недель? Шесть лет, шестьдесят лет! Не обольщайся. Флер, не обольщайся напрасно.

Флер обернулась в тревоге.

- Папа, что же это такое?

Сомс подошел к ней так близко, что ему стало видно ее лицо.

- Скажи, - проговорил он, - ведь это каприз, ведь ты не так глупа, чтобы питать к нему какие-нибудь чувства? Это было бы чересчур!

Он рассмеялся.

Флер, никогда не слышавшая у него такого смеха, подумала: "Значит, причина серьезная. О, что же это такое?" И, мягко взяв его под руку, она бросила:

- Да, конечно, каприз. Только я люблю свои капризы и не люблю твоих, дорогой.

- Моих! - горько сказал Сомс и отвернулся.

Свет за окном холодел и стелил по реке как мел белесые отблески. Деревья утратили все веселье окраски. Флер ощутила вдруг голодную тоску по лицу Джона, по его рукам, по его губам: снова чувствовать его губы на своих губах! Крепко прижав руки к груди, она выдавила из горла легкий смешок.

- О-ля-ля! Маленькая неприятность, как сказал бы Профон. Папа, не люблю я этого человека.

Она увидела, как он остановился и вынул что-то из внутреннего кармана.

- Не любишь? Почему?

- Престо так: каприз!

- Нет, - сказал Сомс, - не каприз! - он разорвал пополам то, что держал в руке. - Ты права. Я тоже его не люблю!

- Смотри! - тихо проговорила Флер. - Вот он идет! Ненавижу его ботинки: они у него бесшумные.

В сумеречном свете двигалась фигура Проспера Профона. Он засунул руки в карманы и тихонько насвистывал в бородку; затем остановился и взглянул на небо, словно говоря: "Я невысокого мнения об этой маленькой луне".

Флер отошла от окна.

- Он похож на жирного кота, правда? - прошептала она.

Громче донесся снизу резкий стук бильярдных шаров, как будто Джек Кардиган перекрыл и кота, и луну, и капризы, и все трагедии своим победным кличем: "От красного в лузу!"

Мсье Профон снова зашагал, напевая в бородку дразнящий мотив. Откуда это? Ах да - из "Риголетто": "Donna е mobile" [19], Что еще мог он петь? Флер стиснула локоть отца.

- Рыщет! - шепнула она, когда мсье Профон скрылся за углом дома.

Унылый час, отделяющий день от ночи, миновал. Вечер настал - тихий, медлительный и теплый; запах боярышника и сирени ластился к чистому воздуху над рекой. Распелся внезапно дрозд. Джон уже в Лондоне; он идет по Хайдпарку, по мосту через Серпантайн, и думает о ней! Легкий шелест за спиною заставил ее обернуться: отец опять рвал в руках бумагу. Флер заметила, что то был чек.