— Какой же псалом?
— А вот этот:
Лоза вечно чистая, вечно живая,Я только побег твой, сращенный с тобой,В дни счастья и мук раскрываешь объятьяТы мне, Иисусе, возлюбленный мой.Пастор смущенно почесал затылок, он никак не мог вспомнить, что это за псалом.
— Минуточку, минуточку. Сейчас мы посмотрим псалтырь. Как он начинается?
— «Лоза, вечно чистая, вечно живая…» Может быть, его нет в псалтыре, его поют в Армии спасения.
— В Армии? Ну, тогда ясно. Это совсем иное дело. Я думаю, разумнее всего не упоминать об этом вовсе. Песни, которые распевают в Армии спасения, богохульство и пустой вздор, мягко говоря. «Лоза, вечно чистая, вечно живая…» Что за чепуха! Я не припомню, чтобы бог говорил что-нибудь подобное в святом писании. Как это ты сказала? «Я только побег твой…» Болтовня и еретичество! Конечно, господь в одном месте где-то говорит: «Мы руки и ноги Христова тела», — но такого псалма я не встречал. Церковь требует, чтобы божеское слово было кратко и ясно, как говорят где-то Хадльгримур Пьетурссон и епископ Йоун Видалин. Ну, что бы еще сказать, чтобы не молчать? Можешь ты мне рассказать еще что-нибудь о твоей матери?
— Нет, — ответила девочка.
Пастор вновь принялся перечитывать написанное.
— Сигурлина Йоунсдоттир, рождена согласно церковной записи, умерла согласно свидетельству о смерти. Гм… Очень любила псалом… Да, я зачеркну это. Это вовсе не псалом, а так, просто дребедень. Смотри, не так уж много осталось. Ну ладно, так тому и быть. Попытаюсь что-нибудь сказать во имя Иисуса. Гм…
Пастор приподнялся во всем своем величии.
— Ну, теперь нам, дорогой друг, пора расстаться. Ты славная, хорошая девочка. Бог с любовью следит за всеми бедными и обездоленными. «Я бог бедных и приниженных», — говорит наш святой отец. Возьми-ка двадцать пять эйриров и ступай себе с богом.
Пастор позабыл об обещанном кофе, стоит ли вспоминать о такой мелочи? Он выпроводил девочку и закрыл за ней дверь. Она шла домой через погруженный в торжественную тишину поселок. Над вершинами гор висел туман. Бредя под дождем, она принялась бормотать припев любимой песни матери о чистой виноградной лозе:
Лозу я чистейшую славлю,Тебя, Иисусе святой,Вовеки тебя не оставлю,Всем сердцем я сросся с тобой.Но, поразмыслив над словами, она признала, что пастор прав. Совсем несуразная песня. Как она не вяжется с поселком, с берегом, морем и пронизывающим туманом, окутавшим серые каменные лица гор. Она почувствовала, что рыдания душат ее, и, вытащив несколько мятных лепешек из пакетика, которые дал ей доктор, положила их в рот, чтобы утешить себя в этот серый, тоскливый первый день пасхи.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПТИЦА НА БЕРЕГУ
КНИГА ТРЕТЬЯ
МИР ИНОЙ
Глава 1
На зеленом выгоне неподалеку от берега несколько девочек из бедняцких хижин танцуют, прыгают и распевают песни. Как чудесна жизнь в этот воскресный день!
Птица на берегу,Чайкой ее зовут.Девочки взялись за руки и закружились в хороводе. Но им никак не удается подобрать мотив к этим словам, а разве можно танцевать под песню, не имеющую мелодии?
Шелковая шапочка на ней.Шелковая шапочка на ней.Они остановились.
У нее золотые волосы…— сказала одна из девочек, когда остальные умолкли. Все рассмеялись. Девочки стали подтягивать чулки с дырами на коленях и болтать все разом. Они опять попытались затянуть песенку.
Птица на берегу,Она тебе сестра,Птица на берегу,Она тебе сестра,Птица на берегу.И вновь умолкли. Круг разорвался.
Хочешь танцевать со мной,Хочешь танцевать со мной,Моя коротконожка?— кончает одна из них, как бы сама для себя. Ее подружки хохочут, перешептываются и кричат еще громче. А та, которая сочинила конец песенки, смущается, но ненадолго. Вот она уже оправилась от смущения и, швырнув в подруг комок грязи, помчалась прочь. Нет ничего забавнее, чем наблюдать за детьми бедняков весной, когда они танцуют на выгоне, ни на минуту не задумываясь о том, что будет летом, а тем более осенью. Ведь это еще так далеко!
Салка Валка сидит у окна и с сожалением думает о хороводах, которых она не водила, о песнях, которые ей не пришлось петь, о стихах, которых она не сочиняла, об ушедшем безвозвратно детстве.
А маленькие девочки вновь собрались в кружок, они придумывают новые стихи, новые танцы, новые мелодии.
Кайра прилетела домой вместе с морскими ласточками, а зимние чайки перекочевали в горы. Там, на голых уступах утесов, над самой пропастью, они кладут яйца. Как красивы движения птицы, как стремительно трепетание крыльев, когда она парит между небом и землей над заливом, выгоном, и ничто так не захватывает, как мгновенное ее замирание в воздухе. Но вот она одним взмахом крыльев взмыла вверх, успев схватить клювом маленькую рыбешку. Птиц тысячи, и движения их так же необъяснимы, как и те чувства, что волнуют душу, когда сидишь у окна, опьяненный сладостно-горькой песней жизни, проходящей где-то рядом с тобой. Эти чувства нельзя выразить словами.
Кто-то постучал в дверь. Три скромных удара — во имя отца, сына и святого духа, которые живут в сердце обитателей этого местечка и владеют их умами испокон веку. Салка Валка открыла дверь.
— Добрый день, дорогая Сальвор.
На пороге появился маленький щупленький старичок с посиневшими, дрожащими руками. Руки его костлявы, испещрены синими жилками. Мелко трясется неопрятная седенькая бородка. На нем залоснившиеся брюки, какой-то невообразимый пиджак и на ногах полуразвалившиеся ботинки. Весь его облик красноречиво говорит о том, что старик обладает бессмертной душой и надеется обрести вечное блаженство в царстве божием.
— Прошу любить и жаловать — перед тобой кадет Гудмундур Йоунссон.
— Здравствуй, здравствуй, заходи, — говорит девушка дружелюбно. Гвендур ее старейший друг в этих местах.
Это он однажды зимним вечером высадил ее на этот берег С тех пор много воды утекло.
— Что ж, вот и у меня воскресный гость. Как живешь, как себя чувствует жена? Она, бедняга, всю зиму прохворала. А как сейчас — ей лучше?
— О да. Ей, конечно, лучше. Удивительно, все в конце концов становится лучше. Теперь она может встать сварить кашу и даже приготовить рыбу.
— Присаживайся, Гвендур, — предлагает девушка. — Сегодня воскресенье, посиди со мной, выпьем кофейку.
— Не стоит, зачем же, — говорит он скромно и с достоинством, как положено по местному ритуалу.
Старик сел и положил на пол сильно поношенную и заштопанную во многих местах фуражку. Его несчастные руки продолжали дрожать.
— Да, я всем говорю, — начал он, оглядывая ее сильную, молодую фигуру своими старческими глазами, — и всегда буду утверждать: увидев тебя здесь в первый раз несколько лет назад, я сказал себе: из этой девчонки выйдет толк, она многого добьется в жизни. Я знаю, ты извинишь старику эти ненужные воспоминания о старых временах. Но, как видишь, я правильно предсказал. Я теперь слаб и болен, особенно последние три года, и едва могу вытереть себе нос. Но как бы там ни было, независимо от того, как идут дела у меня и моих домашних, таких же несчастных созданий, как я сам, одно совершенно ясно: ты у нас настоящая героиня в поселке, ты стоишь любого парня.