Миронов снова задумался, словно окидывал взором необъятность пространств, куда собирался вести за собой Коробейникова.

– Речь не идет о новом освоении целины или резком увеличении выплавки стали. Речь не идет о сокращении числа министерств или увеличении роли трудящихся в управлении производством. Мы говорим о новом мировоззрении, которое еще не названо, рядится в обветшалые формы, в косноязычные формулировки, но уже присутствует в сознании наиболее чутких людей. Ваш друг, безвременно ушедший Шмелев, высказал прозрение о двух русских Космосах, которые, народившись, медленно сближаются, обещая великую встречу. Это технический Космос Страны Советов, создавшей невиданную индустрию, могучую промышленность и науку, уникальные технологии, позволяющие достигать Луны и Марса, строить орбитальные станции, решать задачи по продлению жизни, преобразования вещества, осваивать источники неисчерпаемой энергии. И Космос духовный, занимающий сегодня все больше места в умах и сердцах людей. Мы начинаем открывать забытую историю Родины. Тысячи интеллигентных людей едут на Русский Север за песнями, иконами, поморскими сказами. Вновь, несмотря на все партийные запреты и идейные гонения, оживают теории русских космистов, религиозных философов, символистов Серебряного века. Назревает духовный подъем, взлет литературы, искусства. Учение отца Филиппа, которым, не сомневаюсь, он с вами поделился и которое мне излагал в этом кабинете, куда его пригласили мои ретивые сослуживцы, пророчит встречу двух русских Космосов, технического и духовного. Создание на их основе уникального мирового явления – "русской цивилизации", где техника одухотворена, а дух поселяется в машине, ибо дышит где хочет. Русская цивилизация сулит небывалый расцвет страны, неодолимое могущество, сделает двадцать первый век "русским веком", воспроизводя на духовном уровне Победу сорок пятого года. И кто, по-вашему, лучше других подготовлен принять эту нарождающуюся "русскую цивилизацию"? Кто лучше других может ее сформулировать? Кто сможет ее воспеть, описать и в виде захватывающей метафоры предложить людям, чтобы они уверовали в нее, как в новую религию? Вы, Михаил Владимирович!

Коробейников был поражен. Его беседы с отцом Львом в потаенных кельях были известны Миронову, словно он сидел рядом при свете алой лампады. Их непрерывные разглагольствования со Шмелевым, на палубе танкера, плывущего по Оби в Заполярье, у стальных ковшей опреснителя под стенами атомной станции, в кривых переулках старой Москвы, были услышаны Мироновым, будто он участвовал в их прогулках и странствиях. Невидимый, шел по Старой Смоленской дороге за поющими странницами, внимая безумным фантазиям отца Филиппа. Присутствовал на посиделках у Кока, изъяснявшегося на языке волхвов. Он, Коробейников, казавшийся себе одиноким, свободным, был на учете, под пристальным контролем. За ним следили, изучали, вели.

– Перемены, о которых я говорю, потребуют новых подходов во всем. Новый тип государственности. Новая доктрина развития. Новая трактовка коммунизма. Ставка не на диктат, не на силу, а на знание, прозрение, интуицию. Синтез двух Космосов приведет к новой одухотворенной культуре, к просветленным отношениям между людьми, к желанной гармонии между государством и обществом, природой и человеком. Будут прощены великие издержки и жертвы, искуплено пролитие крови, неправедные гонения. Русская цивилизация – это путь к преодолению смерти, к вселенскому братству. Ваше творчество, ваше мистическое отношение к технике и жажда новизны в человеке сделают вас певцом новой эры, "государственным художником", подобно новому Шолохову. Ибо рождение новой эры – это эпос завтрашних дней. Предстоит борьба. Будет много противников. Русскую цивилизацию постараются умертвить, не дать ей развиться. Будут схватки, быть может, жертвы. Ваш будущий роман – предвестник великого эпоса конца двадцатого века…

Его обольщали. Делали патриархом. Облекали в золоченую ризу. Венчали голову усыпанной алмазами митрой. Брали под руки и вели к алтарным вратам. Растворяли драгоценные створы. И там, в алтаре, среди лампад и свечей, сидел бритый наголо, в военном френче, нарком, с вишневыми ромбами, с орденом Боевого Красного Знамени.

– Что же я должен делать? – спросил Коробейников, не давая себя обольстить.

– Ничего. Работать так же замечательно, как и прежде. И знать, что мы с вами.

– Но мне кажется, что после ухода Стремжинского новый шеф Урюков меня отдалил. Испытывает ко мне недоверие. Не дает серьезных заданий.

– Вам это только кажется. Урюков – близкий нам человек. Чужд бессмысленному противопоставлению разведки и партии. Появился на этом посту благодаря нашим усилиям. Скоро вы получите ответственное задание.

– Можно узнать, какое?

– Твердо не знаю. Идеологическая операция "Пекинская опера", как метко окрестил ее Марк, включает в себя увеличение дистанции с маоистским Китаем, к которому, к сожалению, после провала "пражской весны", мы качнулись. Существующий пограничный конфликт с Китаем будет усилен, и вам поручат его освещение. Впрочем, я и так сказал слишком много. – Миронов мило улыбнулся. Взглянул на старомодные настенные часы в квадратном деревянном корпусе. Поднялся из-за столика, давая понять, что встреча закончена.

В этот момент дверь кабинета раскрылась. Вошел человек, рыхлый, с залысинами, осторожно и мягко ступая, словно внутри ботинок у него были кошачьи лапы. Лицо человека показалось Коробейникову знакомым. Пока он пытался вспомнить, где они встречались, в глаза бросились нездоровые, желтого малярийного цвета белки в крупных водянистых окулярах и большие, чуть вывернутые, негроидные губы.

– Андрей, вы обещали достать сковородку с неподгорающим дном, – произнес человек, не обращая внимания на Коробейникова.

– Уже достал, Юрий Владимирович, – расторопно ответил Миронов. – А это – Михаил Владимирович Коробейников. – Он представил вошедшему Коробейникова, который вдруг узнал Андропова, того, чьи изображения украшали матерчатые полотнища на стенах ГУМа и Исторического музея, и того, кого видел на приеме в Кремле.

Андропов быстро и холодно посмотрел на Коробейникова. Чуть заметно кивнул, не подавая руки.

Миронов в это время подписывал пропуск. Дружески улыбнулся на прощанье. Коробейников вышел, оставив в кабинете двух чекистов, продолжая чувствовать на себе взгляд больных желтых глаз. Шел по коридорам и думал, чем могла быть фраза о сковородке – тайным чекистским паролем или бытовой обыденной просьбой. Иронизировал, что в своих мемуарах непременно приведет сакраментальную фразу великого преобразователя Родины.

Спускался от Лубянки, мимо "Детского мира", к Охотному ряду по оттаявшим тротуарам. Среди бензиновой гари, табачных дуновений, холодного железа и камня веяло сырыми заснеженными опушками, сладостным запахом влажных древесных ветвей.

Здание КГБ смотрело ему вслед множеством грозных окон. Мегамашина, с которой он только что соприкоснулся, ожидала его решений. В одном из окон, невидимый, с залысинами, в тяжелых очках, стоял человек и смотрел ему вслед желтыми больными глазами.

Мегамашина отныне становилась важнейшей частью его бытия, к которой он должен был выработать свое отношение. Нет, он не станет модернизировать машину, подобно Шмелеву, усовершенствовать ее валы и колеса: в непредсказуемый момент машина выйдет из-под контроля, двинет свои механизмы, расплющит и перетрет доброхота. Не станет частью машины, как Стремжинский, который выпал из машинного ритма, перестал отвечать ее требованиям и был выкинут на помойку. Не будет бороться с машиной, требуя от нее добра, справедливости, упрекая за бездушное зло, как диссидентский писатель Дубровский, кидавшийся на гиганта с березовым прутиком, доводя себя до инфаркта. Не убежит от нее в иллюзорный мир, в языческие рощи и капища, как делает Кок, которого робот железной рукой извлек из священной дубравы и посадил в психушку. Не возвысится над машиной, подобно отцу Льву, призывая Бога разрушить сатанинскую башню, как разрушил Содом и Гоморру: Божья молния изменила направление удара, вонзилась в молящегося, лишила его рассудка. Не станет взрывать машину, как Саблин: машина уцелеет, а Саблин в дубовом гробу ожидает панихиды.