1956

* * *

Матери

Сколько бы ты ни ходил по земле, Где бы ты ни был — хлеб–соль на столе. Год не заглянешь — хлеб–соль на столе, Снова обманешь — хлеб–соль на столе, Думать забудешь — хлеб–соль на столе, Даже осудишь — хлеб–соль на столе. Сын походил, побродил по земле, Сын возвратился — хлеб–соль на столе.

1958

* * *

Я задумываюсь устало Над угаснувшим угольком, Над забытым куском металла, Над увядшим давно цветком… То, что было, на то, что будет, Не хотел бы я променять. И товарищи не осудят И сумеют меня понять. Я не мальчик, не сумасшедший. В отчем доме, в родной стране, Как бы ни было, день прошедший, Даже горестный, дорог мне. Но о том, кто застрял в минувшем С грустью тихою на лице, Сожалею, как об уснувшем В новогоднюю ночь глупце. Я, подумав над тем, что было, Непременно вперед бегу И с волненьем и с новым пылом, Будто я опоздать могу К той ракете, что нынче ночью Отправляется на Луну, Будто вон она там — воочью Вся нацелилась в вышину. Будто куплены все билеты, Будто заняты все места До единого, будто это Явь земная, а не мечта.

1958

ДУМА РОВЕСНИКА

Едва босоногое детство Ушло от меня навсегда, Мне отданы были в наследство Одежда и обувь труда. Я взял сапоги для работы, Навек у костра просушил, В придачу стачал еще боты И ватную стеганку сшил. И заячья шапка–ушанка Входила в наследство мое, — И ловко сидит, и не жалко Под голову сунуть ее. Зато полотняной рубашкой По праздникам я дорожил. Мне вовсе не стыдно, не тяжко Признаться, как трудно я жил. На ощупь не пробовал нитку, Не думал про модный покрой, — Я строил Кузнецк и Магнитку И знал: впереди — Ангарстрой. Не шил я нарядной одежды, — Во имя идеи святой, Во имя великой надежды Я мог походить и в простой. Хотя иногда и хотелось, Особенно в красные дни, Чтоб любушка вдруг приоделась Иной щеголихе сродни, Но, верен партийному долгу, Умел я с умом рассудить И домну сперва — «комсомолку» В стальной сарафан нарядить. Хотелось при случае всяком Слегка самому щегольнуть: Блеснуть неожиданно лаком И шляпу с фасоном загнуть. Но Ленина скромная кепка Опять вспоминалась, опять. И я наказал себе крепко: И в мыслях не двигаться вспять! В своих сапогах для работы Прошел я полями войны, Взойдя на такие высоты, С которых все дали видны. Я хвастать совсем не приучен, Но даже враги говорят, Что стал я прочнее, и лучше, И краше мой новый наряд. Но если художник захочет Потомкам представить меня, То пусть он не очень хлопочет, Резцами о мрамор звеня. Не надо одежды нарядной, Как было в уральских снегах, Останусь я в стеганке ватной И в добрых своих сапогах. На крепком литом пьедестале Я буду все тот же, земной, Смотреть в неоглядные дали, — Грядущее мира за мной!

1958

МУСА ДЖАЛИЛЬ

«Я эти стихи без бумаги слагал, Я строчек не видел и слов не слыхал, — Я даже шептать их не мог. Был письменный стол от меня далеко, Окно, чтоб увидеть его, высоко, Был крепок тюремный замок. И то, что слагалось не так, как желал, Что душу не трогало, я забывал, Осталось лишь несколько строк — Железных, откованных в трудной борьбе. Они помогли мне пробиться к тебе, Ступить на далекий порог. Прими же стихи о последней любви, Прими поцелуй мой и благослови — Еще не на смерть, а на труд. Я эти стихи без бумаги слагал, Я строчек не видел и слов не слыхал — Я молча гранил изумруд…»

1958

* * *

Ленин зовет нас на труд и на бой. Ленин глядит со страницы любой. Ленин — на знамени и на стене. Ленин в народе — в тебе и во мне. Если я лживые бросил слова Иль утаил я секрет мастерства, Если о долге я стал забывать, Стал от товарища правду скрывать, Если я клятву нарушил легко, — Ленин уже от меня далеко. Буду врага беспощаднее бить, Родину буду сильнее любить, Все, что мне дорого, свято храня, — Пусть он вовек не покинет меня.