9

Был выспренен, как сердце,И тих закат, как вдругМетнула пушка с «терца»Икру.Мгновенный взрыв котельной,Далекий крик с байдар,И – под воду. СмертельныйУдар!От катера к шаландамПловцы, тела, балласт.И радость: часть командыСпаслась.И началось. Пространства,Клубясь, метнулись в бой,Чтоб пасть и опрастатьсяПальбой.

10

Внутри настала ночь. СнаружиЗарделся движущийся хвостНад войском всех родов оружьяИ свойств.Он лез, грабастая овраги,И треском разгонял толпу,И пламенел, и гладил флагиПо лбу.Как сумерки, сгустились снасти.В ревущей, хлещущей дряпнеПошла валить, как снег в ненастье,Шрапнель.Она рвалась, в лету, на жнивьях,В расцвете лет людских, в воде,Рождая смерть, и визг, и вывихВезде.

Часть третья

1

"Все отшумело. Вставши поодаль,Чувствую всею силой чутья:Жребий завиден. Я жил и отдалДушу свою за други своя.Высшего нет. Я сердцем – у целиИ по пути в пустяках не увяз.Крут был подъем, и сегодня, в сочельник,Ошеломляюсь, остановясь.Но объясни. Полюбив даже вора,Как не рвануться к нему в казематВ дни, когда всюду только и спору,Нынче его или завтра казнят?Ты ж предпочла омрачить мне остатокДней. Прости мне эти слова.Спор подогнал бы мне таянье святок.Лучше задержим бег рождества.Где он, тот день, когда, вскрыв телеграмму,Все позабыв за твоим «навсегда»,Жил я мечтой, как помчусь и нагряну?Как же, ты скажешь, попал я сюда?В вечер ее полученья был митинг. Я предрекал неуспех мятежа,Но уж ничто не могло вразумить их.Ехать в ту ночь означало бежать.О, как рвался я к тебе! Было пыткойБраться и знать, что народ не готов,Жертвовать встречей и видеть в избыткеДоводы в пользу других городов.Вера в разьезд по фабричным районам,В новую стачку и новый подъем,Может, сплеталась во мне с затаеннымЧувством, что ездить будем вдвоем.Но повалила волна депутаций,Дума, эсдеки, звонок за звонком.Выехать было нельзя и пытаться.Вот и кончаю бунтовщиком.Кажется все. Я гораздо спокойней,Чем ожидают. Что бишь еще?Да, а насчет севастопольской бойни,В старых газетах – полный отчет".

2

Послепогромной областью почтовый поезд в РомныСквозь вопли вьюги доблестно прокладывает путь.Снаружи вихря гарканье, огарков проблесктемный,Мигают гайки жаркие, на рельсах пляшет ртуть.Огни и искры чиркают, и дым над изголовьемБежит за пассажиркою по лестницам витым.В одиннадцать, не вынеся немолчного злословья,Она встает, и – к выходу на вызов клеветы.И молит, в дверь просунувшись: "Прошу вас,не шумите…Нельзя же до полуночи!" И разом в лязг и дымУносит оба голоса и выдумку о Шмидте,И вьет и тащит по лесу, по лестницам витым.Наверно повод есть у ней, отворотяськ простенку,Рыдать, сложа ответственность в сырой комокплатка.Вы догадались, кто она. – Его корреспондентка.В купе кругом рассованы конверты моряка.А в ту же ночь в очакове в пурге и мыльной пенеПолощет створки раковин песчаная коса.Постройки есть на острове, острог и укрепленье.Он весь из камня острого, и – чайки на часах.И неизвестно едущей, что эта крепость-тезка(Очаков – крестный дедушка повстанца корабля)Таит по злой иронии звезду надежд матросских,От взора постороннего прибоем отделя.Но что пред забастовкою почтово-телеграфнойВсе тренья и неловкости во встрече двух сердец!Теперь хоть бейся об стену в борьбе с судьбойнеравной,Дознаться, где он, собственно, нет ни малейшихсредств.До ромен не доехать ей. Не скрыться от мороки.Беглянка видит нехотя: забвенья нет в езде,И пешую иль бешено катящую, с дорогиЕе вернут депешею к ее дурной звезде.Тогда начнутся поиски, и происки, и слезы,И двери тюрем вскроются, и, вдоволь очернив,Сойдутся посноровистей объятья пьяной прозы,И смерть скользнет по повести, как оттискпятерни.И будет день посредственный, и разговорв передней,И обморок, и шествие по лестнице витой,И тонущий в периодах, как камень, миг последний,И жажда что-то выудить из прорвы прожитой.

3

Как памятен ей этот переход!Приезд в Одессу ночью новогодней.С какою неохотой пароходСтал поднимать в ту непогоду сходни!И утренней картины не забыть.В ушах шумело море горькой хиной.Снег перестал, но продолжали плытьОбрывки туч, как кисти балдахина.И из кучки пирамидПривстал маяк поганкою мухортой.«Мадам, вот остров, где томится Шмидт», —И публика шагнула вправо к борту.Когда пороховые погребаЗашли за строй бараков карантинных,Какой-то образ трупного грибаОстался гнить от виденной картины.Понурый, хмурый, черный островокНесло водой, как шляпку мухомора.Кружась в водовороте, как плевок,Он затонул от полного измора.Тем часом пирамиды из химерСлагались в город, становились твержеИ вдруг, застлав слезами глазомер,Образовали крепостные горжи.