9

Окрестности и крепость,Затянутые репсом,Терялись в ливне обложном,Как под дорожным кожаном.Отеки водянкиГрязнили горизонт,Суда на стоянкеИ гарнизон.С, утра тянулись семьямиМещане по шоссеРазличных орьентаций,Со странностями всеми,В ландо, на тарантасе,В повальном бегстве все.У города со вторникаУтроилось лицо:Он стал гнездом затворников,Вояк и беглецов.Пред этим, в понедельник,В обеденный гудокОбезголосил эллингИ обезлюдел док.Развертывались порознь,Сошлись невпроворотЗа слесарно-сборочной,У выходных ворот.Солдатки и служанкиИсчезли с мостовыхВ вихрях «Варшавянки»И мастеровых.Влились в тупик казармыИ – вон из тупика,Клубясь от солидарностиБрестского полка.Тогда, и тем решительней,Чем шире рос поток,Встревоженные жителиПустились наутек.Но железнодорожникиЧасам уже к пятиЗаставили порожнимиСоставами пути.Дорогой, огибавшейВоенный порт, с утраКатались экипажи,Мелькали кучера.Безмолвствуя, потерянноСтруями вис рассвет,Толстый, как материя,Как бисерный кисет.Деревья всех рисунковСгибались в три дугиПод ранцами и сумкамиСумрака и мги.Вуали паутинойТопырились по ртам.Столбы, скача под шины,Несли ко всем чертям.Майорши, офицершиЗапахивали плащ.Вдогонку им, как шершень,Свистел шоссейный хрящ.Вставали кипарисы;Кивали, подходя;Росли, чтоб испаритьсяВ кисее дождя.

Часть вторая

1

Вырываясь с моря, из-за почты,Ветер прет на ощупь, как слепой,К повороту, несмотря на то чтоТотчас же сшибается с толпой.Он приперт к стене ацетиленом,Втоптан в грязь, и несмотря на то,Трын-трава и – море по колено:Дует дальше с той же прямотой.Вон он бьется, обваривши харю,За косою рамой фонаряИ уходит, вынырнув на пареТоропливых крыл нетопыря.У матросов, несмотря на поруИ порывы ветра с пустыря,На дворе казармы – шум и спорыЭтой темной ночью ноября.Их галдит за тысячу, и каждым,Точно в бурю вешний буерак,Разворочен, взрыт и взбудораженИ буграми поднят этот мрак.Пахнет волей, мокрою картошкой,Пахнет почвой, норками кротов,Пахнет штормом, несмотря на то чтоЭто шторм в открытом море ртов.Тары-бары, шутки балагура,Слухи, толки, шарканье подошвТак и ходят вкруг одной фигуры,Как распространившийся падеж.Ходит слух, что он у депутатов,Ходит слух, что едет в комитет,Ходит слух, – и вот как раз тогда-тоНарастает что-то в темноте,И, глуша раскатами догадкиИ сметая со всего двораКараулки, будки и рогатки,Катится и катится ура.С первого же сказанного словаРадость покидает берега.Он дает улечься ей, и сноваУдесятеряет ураган.Долго с бурей борется оратор.Обожанье рвется на простор.Не словами – полной их утратой Хочет жить и дышит их восторг.Это обьясненье исполинов.Он и двор обходятся без слов.Если с ними флаг, то он – малинов.Если мрак за них, то он – лилов.Все же раз доносится: эскадра.Это с тем, чтоб браться, да с умом.И потом другое слово: завтра.Это, верно, о себе самом.

2

Дорожных сборов кавардак.«Твоя» твердящая упрямо,С каракулями на бортах,Сырая сетка телеграммы."Мне тридцать восемь лет. Я сед.Не обернешься, глядь – кондрашка".И с этим об пол хлоп портплед,Продернув ремешки сквозь пряжки.И на карачках под диван,Потом от чемодана к шкапу… —Любовь, горячка, караванВещей, переселенных на пол.Как вдруг звонок, и кабинетВ перекосившемся: о боже!И рядом: «Папы дома нет».И грохотанье ног в прихожей.Но двери настежь, и в дверях:«Я здесь. Я враг кровопролитья».– "Тогда какой же вы моряк,Какой же вы тогда политик?Вы революцьонер? В борьбуНе вяжутся в перчатках дамских".– "Я собираюсь в Петербург.Не убеждайте. Я не сдамся".

3

Подросток реалист,Разняв драпри, исчезС запиской в глубинеОтцова кабинета.Пройдя в столовуюИ уши навострив,Матрос подумал:«Хорошо у Шмидта».Было это в ноябре,Часу в четвертом.Смеркалось.Скромность комнатСпорила с комфортом.Минуты три извнеНе слышалось ни звукаВ уютной, как каюта,Конуре.Лишь по кутерьмеПылинок в пятерне портьеры,Несмело шмыгавшихПо книгам, по кошмеИ окнам запотелым,Видно было:Дело —К зиме.Минуты три извнеНе слышалось ни звукаВ глухой тиши, как вдругЗа плотными драприПроклятья раздалисьТак явственно,Как будто тут внутри:– Чухнин! Чухнин!!!Погромщик бесноватый!Виновник всей брехни!Разоружать суда?Нет, клеветник,Палач,Инсинуатор,Я научу тебя, отродье ката, отличатьОт правых виноватых!Я черноморский флот, холоп и раб,Забью тебе, как кляп, как клепку, в глотку. —И мигом ока двери комнаты вразлет.Буфет, стаканы, скатерть…– Катер?– Лодка!В ответ на брошенный вопрос – матрос,И оба – вон, очаковец за Шмидтом,Невпопад, не в ногу, из дневного понемногув ночь,Наугад куда-то, вперехват закату,По размытым рытвинам садовых гряд.В наспех стянутых доспехахЖарких полотняных лат,В плотном, потном, зимнем платьеС головы до пят,В облака, закат и эхоПо размытым, сбитым плитамПроменад.Потом бегом. Сквозь поросли укропа,Опрометью с оползня в песок,И со всех ног, тропой наискосокКругом обрыва. Топот, топот, топот,Топот, топот, – поворот – другой —И вдруг как вкопанные, стоп:И вот он, вот он весь у ног,Захлебывающийся Севастополь,Весь вобранный, как воздух, грудью двухБездонных бухт,И полукругЗатопленного солнца за «Синопом».С минуту оба переводят духИ кубарем с последней кручи – бухВ сырую груду рухнувшего бута.