Лейтенант Шмидт

(март1926 – март1927)

Часть первая

1

Поля и даль распластывались эллипсом.Шелка зонтов дышали жаждой грома.Палящий день бездонным небом целилсяВ трибуны скакового ипподрома.Народ потел, как хлебный квас на леднике,Привороженный таяньем дистанций.Крутясь в смерче копыт и наголенников,Как масло били лошади пространство.А позади размерно бьющим веяньемКакого-то подземного началаВоенный год взвивался за жокеямиИ лошадьми и спицами качалок.О чем бы ни шептались, что бы не пили,Он рос кругом и полз по переходам,И вмешивался в разговор, и пепельнойЩепоткою примешивался к водам.Все кончилось. Настала ночь. По КиевуПронесся мрак, швыряя ставень в ставень.И хлынул дождь. И как во дни Батыевы,Ушедший день стал странно стародавен.

2

"Я вам писать осмеливаюсь. Надо лиНапоминать? Я тот моряк на дерби.Вы мне тогда одну загадку задали.А впрочем, после, после. Время терпит.Когда я увидал вас… Но до этогоЯ как-то жил и вдруг забыл об этом,И разом начал взглядом вас преследовать,И потерял в толпе за турникетом.Когда прошел столбняк моей бестактности,Я спохватился, что не знаю, кто вы.Дальнейшее известно. Трудно стакнуться,Чтоб встретиться столь баснословно снова.Вы вдумались ли только в то, какое здесьРаздолье вере! – Оскорбиться взглядом,Пропасть в толпе, случиться ночью в поезде,Одернуть зонт и очутиться рядом!"

3

Над морем бурный рубчикРубиновой зари.А утро так пустынно,Что в тишине, граничащейС утратой смысла, слышно,Как, что-то силясь вытащить,Гремит багром пучинаИ шарит солнце по дну,И щупает багром.И вот в клоаке воднойОтыскан диск всевидящий.А Севастополь спит еще,И утро так пустынно, Кругом такая тишь,Что на вопрос пучины, —Откуда этот гром,В ответ пустые пристани:От плеска волн по диску,От пихт, от их неистовства,От стука сонных лиственницО черепицу крыш.Известно ли, как влюбчивоБездомное пространство?Какое море ревностиК тому, кто одинок!Как, по извечной странностиРодимый дух почувствовав,Летит в окошко пустошь,Как гость на огонек.Известно ль, как навязчиваДоверчивость деревьев.Как, в жажде настоящего,Ночная тишина,Порвавшш с ветром с вечера,Порывом одиночестваВлетает, как налетчица,К незнающему сна?За неименьем лучшегоОн ей в герои прочится.Известно ли, как влюбчиваТоска земного дна?Заре, корягам якорным,Волнам и расстояньямКого-то надо выделить,Спасти и отстоять.По счастью, утром раннимВ одноэтажном флигелеНе спит за перепискойТаинственный моряк.Всю ночь он пишет глупости,Вздремнет – и скок с дивана.Бежит в воде похлюпатьсяИ снова на диван.Потоки света рушатся,Урчат ночные ванны,Найдет волна кликушества —Он сызнова под кран."Давайте, посчитаемся.Едва сюда я прибыл,Я все со дня приездаВношу для вас в реестр,И вам всю душу выболталБез страха, как на таинстве,Но в этом мало лестного,И тут великий риск.Опасность увеличитсяС теченьем дней дождливых.Моя словоохотливостьЗаметно возрастает.Боюсь, не отпугнет ли васТогда моя болтливость?Вы отмолчитесь, скрытчица,Я ж выболтаюсь вдрызг.…………Вы скажете – ребячество.Но близятся событья.А ну как в их разгареЯ скроюсь с ваших глаз?Едва ль они насытятсяОдной живою тварью:Ваш образ тоже спрячется,Мне будет не до вас.Я оглушусь их грохотомИ вряд ли уцелею.Я прокачусь их эхом,А эхо длится миг.И вот я с просьбой крохотной:Ввиду моей затеиНам с вами надо б съехатьсяДо них и ради них".

4

Октябрь. Кольцо забастовок.О ветер! О ада исчадье!И моря, и грузов, и кладиЛетящие пряди.О буря брошюр и листовок!О слякоть! О темень! О зовыСирен, и замки и засовыВ начале шестого.От тюрем – к брошюрам и бурям.О ночи! О вольные речи!И залпам навстречу – увечьяОтвесные свечи!О кладбище в день погребенья!И в лад лейтенантовой клятвеЗаплаканных взглядов и платьевКивки и объятья!О лестницы в крепе! О пенье!И хором в ответ незнакомцуСтотысячной бронзой о бронзу:Клянитесь! Клянемся!О вихрь, обрывающий фразы,Как клены и вязы! О ветер,Щадящий из связей на светеОдни междометья!Ты носишь бушующей гладью:"Потомства и памяти радиНи пяди обратно! Клянитесь!"«Клянемся. Ни пяди!»