У себя дома

Жар на семи холмах,Голуби в тлелом сенце.С солнца спадает чалма:Время менять полотенце(мокнет на днище ведра)И намотать на купол.В городе – говор мембран,Шарканье клумб и кукол.Надо гардину зашить:Ходит, шагает масоном.Как усыпительно – жить!Как целоваться – бессонно!Грязный, гремучий, в постельПадает город с дороги.Нынче за долгую степьВеет впервые здоровьем.Черных имен духотыНе исчерпать.Звезды, плацкарты, мосты,Спать!

Елене

Елене

Я и непечатнымСловом не побрезговал бы,Да на ком искать нам?Не на ком и не с кого нам.Разве просит арумУ болота милостыни?Ночи дышат даромТропиками гнилостными.Будешь – думал, чаял —Ты с того утра видеться,Век в душе качаясьЛилиею, праведница!Луг дружил с замашкойФауста, что ли, Гамлета ли,Обегал ромашкой,Стебли по ногам летали.Или еле-еле,Как сквозь сон, овеиваяЖемчуг ожерельяНа плече Офелиином.Ночью бредил хутор:Спать мешали перистыеТучи. Дождик куталНиву тихой переступьюОсторожных капель.Юность в счастье плавала, какВ тихом детском храпеНаспанная наволока.Думал, – Трои б век ей,Горьких губ изгиб целуя:Были дивны векиЦарственные, гипсовые.Милый, мертвый фартукИ висок пульсирующий.Спи, царица Спарты,Рано еще, сыро еще. Горе не на шуткуРазыгралось, навеселе.Одному с ним жутко.Сбесится – управиться ли?Плачь, шепнуло. Гложет?Жжет? Такую ж на щеку ей!Пусть судьба положит —Матерью ли, мачехой ли.

Как у них

Лицо лазури пышет над лицомНедышащей любимицы реки.Подымется, шелохнется ли сом —Оглушены. Не слышат. Далеки.Очам в снопах, как кровлям, тяжело.Как угли, блещут оба очага.Лицо лазури пышет над челомНедышащей подруги в бочагах,Недышащей питомицы осок.То ветер смех люцерны вдоль высот,Как поцелуй воздушный, пронесет,То, княженикой с топи угощен,Ползет и губы пачкает хвощомИ треплет ручку веткой по щеке,То киснет и хмелеет в тростнике.У окуня ли екнут плавники, —Бездонный день – огромен и пунцов.Поднос Шелони – черен и свинцов.Не свесть концов и не поднять руки…Лицо лазури пышет над лицомНедышащей любимицы реки.

Лето

Тянулось в жажде к хоботкамИ бабочкам и пятнам,Обоим память оботкавМедовым, майным, мятным.Не ход часов, но звон цеповС восхода до заходаВонзался в воздух сном шипов,Заворожив погоду.Бывало – нагулявшись всласть,Закат сдавал цикадамИ звездам и деревьям властьНад кухнею и садом.Не тени – балки месяц клал,А то бывал в отлучке,И тихо, тихо ночь теклаТрусцой, от тучки к тучке.Скорей со сна, чем с крыш; скорейЗабывчивый, чем робкий,Топтался дождик у дверей,И пахло винной пробкой.Так пахла пыль. Так пах бурьян.И, если разобраться,Так пахли прописи дворянО равенстве и братстве.Вводили земство в волостях,С другими – вы, не так ли?Дни висли, в кислице блестя,И винной пробкой пахли.

Гроза моментальная навек

А затем прощалось летоС полустанком. Снявши шапку,Сто слепящих фотографийНочью снял на память гром.Мерзла кисть сирени. В этоВремя он, нарвав охапкуМолний, с поля ими трафилОзарить управский дом.И когда по кровле зданьяРазлилась волна злорадстваИ, как уголь по рисунку,Грянул ливень всем плетнем,Стал мигать обвал сознанья:Вот, казалось, озарятсяДаже те углы рассудка,Где теперь светло, как днем.

Послесловие

Любимая – жуть! Когда любит поэт

Любимая – жуть! Когда любит поэт,Влюбляется бог неприкаянный.И хаос опять выползает на свет,Как во времена ископаемых.Глаза ему тонны туманов слезят.Он застлан. Он кажется мамонтом.Он вышел из моды. Он знает – нельзя:Прошли времена – и безграмотно.Он видит, как свадьбы справляют вокруг,Как спаивают, просыпаются.Как общелягушечью эту икруЗовут, обрядив ее, паюсной.Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,Умеют обнять табакеркою,И мстят ему, может быть, только за то,Что там, где кривят и коверкают,Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт,И трутнями трутся и ползают,Он вашу сестру, как вакханку с амфор,Подымет с земли и использует.И таянье Андов вольет в поцелуй,И утро в степи, под владычествомПылящихся звезд, когда ночь по селуБелеющим блеяньем тычется.И всем, чем дышалось оврагам века,Всей тьмой ботанической ризницыПахнет по тифозной тоске тюфякаИ хаосом зарослей брызнется.