28 Кто скажет, для кого те зовы стаи птичьей? Кто скажет, почему и слезы, и любовь, И колыбель, и гроб, и славных дел величье, И мелочь поминать не раз, а вновь и вновь Бессмертной песнею у смертных есть обычай? И сердце почему дрожит, теплеет кровь, Едва лишь в сумерках та песня заструится, Что навевала сон на детские ресницы? 29 Как песня, странен был характером Богдан: То весь в себя уйдет, то вспыхнет, словно порох, То в голову ему придет великий план: Скорее в Мексику! — На сцену! Лишь в актерах Спасенье! — Надо жить, беря пример с крестьян! — И загорится весь в неисчислимых спорах. Он в небе воздвигал свой замок золотой, Но хатки на земле не вылепил простой. 30 Студентом будучи, считался он эсдеком, Но, впрочем, в партии Богдан наш был навряд. Всё это далеко: однажды с другом-греком Он призывал народ на гребни баррикад, Ходил по городу с тем южным человеком И «Варшавянку» пел, и люди говорят, Что черносотенец Пахомов — парень ражий — С тяжелым кулаком его знакомил даже… 31 Однако мне пора на тихий пруд, назад К стрекозам, к бабочкам над тонкою былинкой. С них начал я рассказ на очень старый лад, Но кое в чем и я еще блесну новинкой… Качнулся поплавок, насторожился взгляд: Уклейки да плотва, что делать мне с мельчинкой! И вдруг уходит вглубь гусиный поплавок, И рыбицу подсечь приходит самый срок… 32 Удилище мое согнулося дугою, А леска светлая звенит, как бы струна, А по воде круги. Под ними — под водою — Уж трепетная тень мне — рыбаку — видна. Пурпурное перо блеснуло предо мною, Сверкнула чешуя: вот рыба! Вот она Вся извивается, лишенная опоры! Сегодня клев хорош! Отменны красноперы! 33 И снисходительно Иван смеется мне, Хоть папиросу взял, а всё не сводит ока Он с поплавка. А пруд весь в голубом огне Переливается. А берег недалеко Зеленою каймой дымится в глубине И тонет в зеркале застывшего потока. И ветерок задул, он, к нам слетая вниз, Доносит песенку, — то братов кум Денис. 34 На каючке своем, сколоченном умело, Он, скромный браконьер, в час утренних прохлад Запретные дары[136] сетей собрал и смело Теперь взял удочку — законный свой снаряд. Над нами селезень! Тугое прозвенело Над речкою крыло. А вот стрижи летят. Раздался тонкий писк, — то выводок утиный: Тень ястреба скользит над камышом и тиной.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1 Ясько́ Ольшевский жил в сырой хатенке тесной, Где писк стоял ребят, страдавших животом. Но жизнь в лачуге той казалась мне чудесной: Лишь в свете розовом я видел всё кругом. И фикус чуть живой — страдалец всем известный, И Каквас — рыжий пес, не ладивший с котом, И кот полуглухой, и сырость — всё жилище Романтике моей служило доброй пищей. 2 Сосед Ольшевских Шуть субъектом странным был, Задрапированным в какие-то тряпицы. Две дочки жили с ним; увы, я позабыл, Как звали девочек, я позабыл их лица, Но принужден сказать: я сразу двух любил. Тогда передо мной раскрыл свои страницы Добрейший Вальтер Скотт. Он имя сестрам дал: О Минне я грустил, о Бренде я вздыхал. 3 В иные времена был где-то экономом Григор Игнатович, родной отец Яська́. Начнет рассказывать, и сказка снежным комом Растет себе, растет и тешит бедняка. Знакомым сообщит, расскажет незнакомым, Что карты он любил всем сердцем игрока И как-то выиграл две шубы и карету С четверкой вороных… А где они? — Их нету. 4 Ясько Ольшевский был товарищ мой второй, Но друга первого я не забыл — Андрея. Я только холодней с ним стал бывать порой… Ах, дружба детская! Что на земле милее! Хоть взрослому она и кажется смешной, Но в некий дивный миг, как слово чародея, Нам объясняет мир и нас самих она, И тем нам дорога, хоть, может быть, смешна. 5 Андрей мой обитал в жилище небогатом. Нас разделял овраг. Бывало, в зимний день Летим на саночках. Нам весело — ребятам. Мороз нам нипочем, — все шапки набекрень! Внизу, в яру, плетень: «Держите их!» Куда там,— Мы прямо на него, и затрещал плетень. Нас бабка старая Андреева бранила И, Шкрябом прозванный, его отец Данило. 6 Данило был отцом двух добрых сыновей И славной дочери, а звали дочку — Ганя. Влюбленность детскую припомните скорей, Наивную любовь — высокой подражанье — И смуглое лицо, какого нет милей, В венке из васильков, и зорьки догоранье — Всё то, что узнаем в весенние года, Что вместе с юностью умчится навсегда. вернуться

136

Денис Каленюк вытряхивал свои сети, но тайно: владелец романовского пруда разрешал ловить рыбу только удочкой.