ГЛАВА ШЕСТАЯ

© Перевод К. Липскеров

Ой, у полі сосна, Під сосною корчма, А у тій корчомці П’ють два чужоземці. Один чужоземець Мед-вино кружляє, Другий чужоземець Дівку підмовляє: «Ходім, дівко, з нами, З нами, козаками, Буде тобі лучче, Як в рідної мами…» [113] Песня Примите, сосны, низкий мой поклон! Хотя в полях Украйны я рожден, Хоть больше я к дубам привык — не скрою — Да к рощицам, где летнею порою Осине светлой нежиться дано; Хоть я к березкам, в детское окно Заглядывавшим, нежность не нарушу,— Пристрастье к вам в мою проникло душу, — Роскошные, зеленые всегда! Ваш пышный шум в далекие года Возник впервые. Дни и поколенья Текли; церквей заброшенных каменья Сыпучим порассыпались песком. Хмельничину и коднинский разгром[114], Как будто мхом, окутали преданья, А песня, с ветром слившая звучанье, Из рода в род по-прежнему текла. Ей всё равно: кровавые дела, Которыми полна Украйна наша, И чумака в котле убогом каша, Охотников затейливый рассказ, И нежный шепот, сладкий всякий раз Для тех, кто чтит любовные обеты… Июльских звезд плывут над вами светы Иль осень застывает в тишине, — Шумите вы, как море, в вышине, Как морю, вам людские чужды цели. Густеют смол прозрачные капели, Под солнцем, греясь, дремлет смолокур, Птиц косокрылых тонкий тает шнур Меж облаков с чуть розовым отливом, — А вы, в приволье сладком и ленивом, Качаетесь, как мачты кораблей, И лишь порой сквозь мерный шум ветвей Ударит дятел и замолкнет снова… Когда же молния сверкнет сурово И грома разнесется ярый гнев — Вершин сосновых тот же всё напев, Лишь более звучит он громогласно. Земное всё знакомо вам, всё — ясно, О сосны! Я несу вам свой поклон. На холмике, видна со всех сторон, Где два леска смыкаются краями, Корчма стоит.                     С далекими годами Сроднилось слово это… Скрип колес, Таранью легкой нагруженный воз, Волов идут, покачиваясь, пары, И, как оазис в глубине Сахары, Домишко, покосившийся давно… Вот и хозяйка глянула в окно, Волы, с водой почуявшие ведра, И тень, и корм, — без понуканья, бодро Сворачивают на широкий двор… Нисходит вечер. Звездный светит взор, Чумацкий Шлях раскинулся, широкий, Спокойно месяц клонится двурогий, А чумаки ложатся на ночь в ряд, О том о сем чуть слышно говорят, Сменяя lento, maestoso, grave…[115] Но промолчать нельзя о скверной славе Вот этой поэтической корчмы: Ведь здесь дела, исполненные тьмы, Вершил кулак — «свой брат». Он речью бойкой, Табачной ядовитою настойкой Здесь бедняков несчастных покупал; Здесь эконом с усладой мед вкушал, Нагайкой поработав тороватой; Здесь, местью клокоча, конфедераты Злосчастного терзали шинкаря… (Вот пламенные строки «Кобзаря» В моих убогих вспыхнули палатах.) И здесь бедняк, обтрепанный, в заплатах, Последнюю корову пропивал… Как хорошо, что навсегда пропал Уют корчмы лирический, укромный, Что больше нет стены тяжелой, темной, Что канул строй «гармонии благой»!.. Но далее рассказ продолжу свой, Беря в пример старинные поэмы… Итак, в корчме находимся мы, где мы Пробудем эту новую главу. Войдем во двор. Жуя свою траву, Степенно кони встряхивают гривы. Заглянем в окна — красные отливы Блестят на них от сумрачной печи. Кому, с такой поспешностью, в ночи Яичницу состряпала Настуся, Шинкарка молодая?                                     Поклянусь я, Что у нее молодчики в гостях! Не на волах явились, на конях Они в корчму примчались Боровую. Один сидит, насупился, тоскуя, Задумался. Пузатый с медом жбан Ему поставлен. Это наш Марьян Медынский, уж читателю знакомый. От мыслей, утомления, истомы На лбу его морщина залегла. Другой, который сел в конце стола, Кому вино, как видно, угодило, — Ольшевский Кароль; «казаком Кирилом» Себя он больше любит называть. Вот — побратимы! Этих не разнять Ничем! Скажу старинными словами: Они — дубы, сплетенные ветвями, Они — две чайки в выгибах волны… Ну, словом, дружба в духе старины: Ни в пьянстве удальцам не расставаться, Ни в приключеньях. Драться — так уж драться, Смеяться — так чтоб звякало стекло, А на коня вскочить — так чтоб крыло Орла за ними в лёте не поспело! Еще лицо сегодня к ним подсело — Лесничий, престарелый Никодим: Марьян любил вести беседы с ним. Живя в лесу как в стужи, так и в вёсны, Сам Никодим разросся, словно сосны; Как ветвь, была жестка его рука, А нос торчал подобием сучка Среди волос, как бы поросший мохом. Медок глотая не спеша, со вздохом (Медынский Никодима угощал), Он так же не спеша повествовал О новости, которая ходила Среди людей и всякие будила Волнения — добыча для бесед. Как в зимний день взрастает снежный дед: Сперва лишь ком, рукой ребенка сжатый, — Так имена Марины смугловатой И конюха Марка́ — уж неспроста! — Из уст переходившие в уста, В диковинную сказку вырастали. Уж столько люди былей наболтали, Что не поверишь собственным ушам! Лесничий же Марину видел сам, Когда ходил в усадьбу за приказом, — Людским бы не поверил он рассказам, Да истина теперь ему ясна! Заплакана, сурова и бледна,— Он видел, — у окна она стояла. Хотел он покалякать с ней сначала, Да передумал: гайдуки кругом. К тому же, как трепали языком, Должно быть, так и есть на самом деле,— Глаза потухли и остекленели, Молчит она, как будто бы уста Навеки ей сомкнула немота… Да что сказать бедняжке? Что ответить? Чего ей ждать? Марка уж нет на свете, Нет милого; она же, вместе с ним, Простилась и со счастьем молодым! Сказать о пане просите? Ну, чудо! Пришлось ему сегодня тоже худо. Как был дороден, крепок и здоров! Ого! А как узнал про беглецов… Когда случилась эта вся тревога И Генрих, сын, явился у порога И в кабинет вошел — так что-то там Недоброе случилось… Только вам Признаюсь я, другим бы не открылся: Сынок в отца, как видно, уродился, И до девчонок так же он охоч… Старик проведал что-то; словно ночь. Весь потемнел от злости и с размаха Как рухнет на пол… Дом весь полон страха… А впрочем, воля божия над ним… Да говорил мне конюх… ну, Максим — Приятель мой, с ним в юности гуляли — Уже три раза в город посылали За лекарем, и ксендз был раза два… Одна у нас, конечно, голова, Одна, как ни неси ее высоко… Да, пожил пан! Смерть, видно, недалеко. Наш пан откуролесил…                                     «Ну, а что Про Генриха слыхать?»                            — «Ну, с ним не то! Он молод, по-иному рассуждает, Ведь не старик!»                        — «Да разве не пугает Его… с Марком… тот случай?..»                                    — «Как не так! Ну, если бы пан Генрих был бедняк, Тогда, конечно… Тут — дела другие. Вы знаете: червонцы золотые На грязь любую бросьте — новый вид Всё примет, всё укрыто, всё блестит… Еще сказать: написано в законе, Что коли кто убил при обороне, Сие в вину не ставится ему… Да мне ль учить вас надобно уму? А ежели рассказ вас не обидит, Еще прибавлю… (Обождите… выйдет Настуся.) Гм… К Марине господин Так воспылал (хоть множество Марин Таких имел), что хочет, для приличья, Ее пока отправить он в „Девичье“ (Сельцо господское. Вдали оно…): Ей наказанье мол, присуждено. Опасен пан, паныч опасней вдвое… Не зря он ездит в те края порою Охотиться. Ушла от старика, Да не уйти ей, видно, от сынка, Все так твердят… Ну, хватит! Вестью новой Потешил вас… По роще по дубовой Пройдусь еще… Попал бы я в беду, С другими так болтая… Ну, пойду… Уж очень тут язык мой распустился… Спасибо вам… Не то я притомился, Не то уж больно крепок ваш медок… Спасибо вам… Что выпил я? Глоток! А ноги… Н-да… Нейдут, как будто спьяна…» Лесничий вышел.                           А кулак Марьяна Бац по столу! «Погибну я — ну что ж! Ведь за нее! Увидят все! Я в дрожь Повергну землю! Вот они, Мараты, Проклятые вельможи!»                                — «Брат, куда ты Заносишься! К чему такая речь!» — «Эх, Кароль мой! Где доблестная Сечь? Где рыцарство? Скажу я без притворства: Бушует сердце. Лишь единоборство Мне по плечу!»                        — «Ну, погоди… Итак… Иль не Кирило я и не казак! Раз у тебя душа к безумству падка, Тебе в утеху скоро будет схватка. Не спустит Генрих».                             — «Увалень такой? С девчонками лишь смел он — не со мной. Не будь Медынский я! С него ведь станет — Скорее он меня к суду притянет!» — «Ну, а в суде… Ведь скверно там… Да, да…» — «Пусть за бедой берет меня беда! Пусть душу в пекло забирают черти, Лишь был бы верен побратим до смерти!» — «Уверен будь!»                          — «…Ни молния, ни гром Мне не страшны в решении моем!» Такой-то заговор вершился новый В глухой корчме. Лишь бор гудел сосновый, Шумела даль, чуть слышный зыбля звон… Примите, сосны, низкий мой поклон! вернуться

113

Ой, в поле сосна, под сосною корчма, а в той корчме пьют два чужеземца. Один чужеземец мед-вино пьет, второй чужеземец девицу уговаривает: «Идем, девица, с нами, с нами, казаками, будет тебе лучше, чем у родной матери». — Ред.

вернуться

114

Кодня — городок, где страшными казнями казнили гайдамаков (XVIII ст.).

вернуться

115

Музыкальные термины: «медленно, величаво, важно».