[С.-Петербург. Август 1832 г.]

Примите дивное посланьеИз края дальнего сего;Оно не Павлово писанье,Но Павел вам отдаст его.[112]Увы! как скучен этот городС своим туманом и водой!..Куда ни взглянешь, красный воротКак шиш торчит перед тобой;Нет милых сплетен — все сурово,Закон сидит на лбу людей;Все удивительно и ново,А нет не пошлых новостей!Доволен каждый сам собою,Не беспокоясь о других,И что у нас зовут душою,То без названия у них!..И наконец я видел море,Но кто поэта обманул?..Я в роковом его простореВеликих дум не почерпнул;Нет! как оно, я не был волен;Болезнью жизни — скукой болен(Назло былым и новым дням),Я не завидовал, как прежде,Его серебряной одежде,Его бунтующим волнам.

Экспромтом написал я вам эти стихи, любезная Софья Александровна, и не имею духу продолжать таким образом. В самом деле, не знаю отчего, поэзия души моей погасла.

По произволу дивной властиЯ выкинут из царства страсти,Как после бури на песокВолной расшибленный челнок.Пускай прилив его ласкает, —Не слышит ласки инвалид:Свое бессилие он знаетИ притворяется, что спит.Никто ему не вверит болеСебя иль ноши дорогой;Он не годится и на воле,Погиб — и дан ему покой!

Мне кажется, что это недурно вышло. Пожалуйста, не рвите этого письма на нужные вещи. Впрочем, если б я начал писать к вам за час прежде, то, быть может, писал бы вовсе другое; каждый миг у меня новые фантазии…

Прощайте, дрожайшая. Я к вам писал из Твери и отсюда, а до сих пор не получил ответа. Стыдно — однако я прощаю. И прощаюсь.

М. Lerma.

[Из письма Лермонтова к С. А. Бахметевой. Акад. изд., т. IV, стр. 309–310]

[С.-Петербург. 28 августа 1832]

В ту минуту, как пишу вам, я сильно встревожен: бабушка очень больна и два дня в постели. Отведу душу ответом на второе письмо ваше. Назвать вам всех, у кого я бываю? Я сам та особа, у которой я бываю с наибольшим удовольствием. Правда, по приезде я навещал довольно часто родных, с которыми мне следовало познакомиться; но в конце концов нашел, что лучший мой родственник — это я сам. Видел я образчики здешнего общества: дам очень любезных, молодых людей очень вежливых; все они вместе производят на меня впечатление французского сада, очень тесного и простого, но в котором в первый раз можно заблудиться, потому что ножницы хозяина уничтожили всякое различие между деревьями.

Пишу мало, читаю не более; мой роман — сплошное отчаяние:[113] я перерыл всю свою душу, чтобы добыть из нее все, что только способно обратиться в ненависть, и в беспорядке излил все это на бумагу. Читая, вы бы пожалели меня! Что касается вашего брака, милый друг, то вы угадали мой восторг при вести, что он расстроился;[114] я уж писал кузине, que се nez en l’air n’était bon que pour flairer les alouettes[115] — это выражение мне самому очень понравилось. Слава Богу, что это кончилось так, а не иначе. Впрочем, не будем больше говорить об этом — и без того уж много говорили.

У меня есть свойство, которого нет у вас: когда мне говорят, что меня любят, я больше не сомневаюсь, или (что хуже) я не показываю вида, что сомневаюсь. У вас есть этот недостаток. Пожалуйста, исправьтесь от него, по крайней мере в ваших милых письмах.

Вчера, в 10 часов вечера, было небольшое наводнение, и даже трижды сделано было по два пушечных выстрела, по мере того как вода опускалась и подымалась. Ночь была лунная, я был у своего окна, которое выходит на канал. Вот что я написал:

Для чего я не родилсяЭтой синею волной?Как бы шумно я катилсяПод серебряной луной;О, как страстно я лобзал быЗолотистый мой песок,Как надменно презирал быНедоверчивый челнок;Все, чем так гордятся люди,Мой набег бы разрушал,И к моей студеной грудиЯ б страдальцев прижимал;Не страшился б муки ада,Раем не был бы прельщен;Беспокойство и прохладаБыли б вечный мой закон;Не искал бы я забвеньяВ дальнем северном краю,Был бы волен от рожденьяЖить и кончить жизнь мою!

Вот еще стихи. Эти два стихотворения лучше покажут вам мое душевное состояние, чем бы я мог это сделать в прозе:

Конец! как звучно это слово!Как много-мало мыслей в нем!Последний стон — и все готово,Без дальних справок… а потом?Потом вас чинно в гроб положут,И черви ваш скелет обгложут;А там наследник в добрый часПридавит монументом вас;Простив вам каждую обиду,Отслужит в церкви панихиду,Которой — я боюсь сказать —Не суждено вам услыхать;И если вы скончались в вере,Как христианин, то гранитНа сорок лет по крайней мереНазванье ваше сохранитС двумя плачевными стихами,Которых, к счастию, вы самиНе прочитаете вовек.Когда ж чиновный человекЗахочет места на кладбище,То ваше тесное жилищеРазроет заступ похоронИ грубо выкинет вас вон;И, может быть, из вашей кости,Подлив воды, подсыпав круп,Кухмейстер изготовит суп —(Все это дружески, без злости.)А там голодный аппетитХвалить вас будет с восхищеньем,А там желудок вас сварит,А там… Но, с вашим позволеньем,Я здесь окончу мой рассказ,И этого довольно с вас.[116]

Прощайте, не могу больше писать вам. Голова кружится от глупостей. Мне кажется, что по той же причине и Земля вертится вот уже 7000 лет. Моисей не солгал. Всем мой поклон. Ваш искреннейший друг.

вернуться

112

Павел — Павел Александрович Евреинов — внук старшей сестры бабушки поэта.

вернуться

113

Очевидно, речь идет о повести «Вадим», которая так и осталась неоконченной (см. Акад. изд., т. IV, стр. 1—96).

вернуться

114

До нас не дошел целый ряд писем Лермонтова и к Лермонтову. Поиски Висковатого оказались безуспешными. «Нам пришлось убедиться, — пишет биограф, — что Марья Александровна [Лопухина] действительно сожгла их, — слух, которому сначала мы отказывались верить… Причиною сожжения были некоторые семейные тайны, а может быть, и просто вспышка неудовольствия на то, что часть писем попала в печать против воли Марьи Александровны» (Висковатый, стр. 213). Вот почему отдельные места лермонтовских писем остаются для нас не совсем ясными и почти не могут быть реально комментированы. Так и в данном случае — нам ничего неизвестно о предполагавшемся, но расстроившемся браке Марии Александровны Лопухиной.

вернуться

115

Этот задранный кверху нос был годен только на то, чтобы вынюхивать жаворонков.

вернуться

116

В Акад. издании как предыдущее, так и это стихотворение, но со значительными разночтениями, помещено в т. II, стр. 16–17, а примечания на стр. 447–448.