— А ты, Сейфи, крепко надеешься на своего петуха?

— Если бы не надеялся, разве вернулся бы, разве посмел бы с хозяином потягаться?

К Сейфи подошел сторож Муса:

— Слушай, Сейфи, могу дать тебе десять лир. Слышь, десять лир — от меня!

Кавалджи Хасан шмыгнул носом, поморгал слезящимися глазами.

— Сынок, Сейфи, и я тебе денег дам. Их у нас немного, но все отдам тебе, сынок. Они у нас на пропитание отложены. Коли проиграешь — голодными останемся, ну а выиграешь — отдашь. Договорились?

Сейфи смахнул набежавшую слезу.

— И я дам, Сейфи, — сказал Телли Ибрагим.

Из толпы послышались голоса:

— Голодать будем, а тебе дадим. Только бы они впрок пошли.

— И я даю. Пять лир — от меня!

— Кельоглан такой же голый, как и мы.

— И на меня рассчитывайте!

— Так давайте начнем собирать!

— Ну, Сейфи, не волнуйся. Сколько не хватит — я доложу! — воскликнул лавочник Сабри и обернулся к крестьянам. — Несите кто сколько может. Не хватит — я добавлю. Несите же скорее!

Люди кинулись по домам за деньгами. Дурмуш-ага, не ожидавший такого оборота, растерянно поглядывал по сторонам.

— Дурмуш-ага, — обратился к нему Сабри, — будет у Сейфи пять сотен. А ты-то, хозяин, готов?

— Я всегда готов, всегда!

— Ну а петух твой готов?

— Не твоя забота! — раздраженно ответил Дурмуш-ага.

Вскоре те, кто ходил домой, вернулись с деньгами и протянули их Сабри. Лавочник достал записную книжку и стал отмечать кто сколько дал. Набралось четыреста десять лир. Остальное он доложил.

— Все в порядке! — объявил Сабри.

Сейфи наклонился к петуху:

— Видал, дорогой мой Кельоглан, как быстро люди деньги собрали, а ведь это деньги на хлеб. Ну, родной, не оплошай, на тебя вся надежда.

— На, Сейфи! Бери деньги! — сказал Сабри и выложил на ладонь Сейфи требуемую сумму. Тут были и монеты, и ассигнации.

Сейфи поднял деньги высоко над головой и крикнул:

— Вот они, деньги, хозяин! Теперь и ты выкладывай! Передадим их стороннему лицу.

Дурмуш-ага чуть не подскочил на месте, словно его кулаком огрели.

— Что значит стороннему лицу? Может, ты мне не доверяешь?

— Доверять — доверяю, но для порядка так будет лучше. Кто победит, тому тысячу лир и отдадут.

Дурмуш-ага не удостоил Сейфи ответом, но Хусейну все же велел принести деньги. Не прошло и минуты, как Хусейн вернулся.

— Давайте отдадим деньги сторожу Мусе, — предложил Сейфи.

Услыхав это, Муса испуганно запротестовал:

— Что хотите со мной делайте, только не надо мне такой чести!

В толпе раздались смешки.

— Вы что, не нашли более достойного человека? — забурчал Дурмуш-ага. — Да Муса в жизни своей не видал таких денег. Были бы у него пятьсот лир, разве удрала бы от него жена?

Муса побледнел, у него задрожали руки. Он пятился назад, приговаривая:

— Бога ради, не путайте меня в это дело! Хотите — старосту позову, ему и вручите деньги, хотите — Бибиходжу или учителя.

Дурмуш-ага подбежал к нему и, схватив за воротник, рявкнул:

— Деньги будешь держать ты, и только ты, даже если сдохнешь с перепугу. Подставляй руки!

— Хозяин, ради всего святого, не невольте!

— Подставляй руки, живо!

— Боязно мне, хозяин! Не надо!

— Да я тебя! — прикрикнул Дурмуш-ага. — Ну! Чего испугался? Хоть раз настоящие деньги подержишь! Но помни: хоть куруш пропадет — шкуру сдеру! Эй, Сейфи! Отдай ему деньги… У тебя, значит, будет ровно тысяча лир…

Дурмуш-ага и Сейфи отсчитали на ладонь Мусы по пятьсот лир. Мусу со страху била дрожь. Сын Мусы, Али, и стоявший рядом с ним Омар внимательно следили за происходящим и, стиснув зубы, молчали.

— А судьей, хозяин, кто будет? — спросил Сейфи.

— Какой там еще судья? — отмахнулся Дурмуш-ага. — Все, кто здесь, и есть судьи.

— Давайте я буду, — крикнул кто-то из толпы.

Все оглянулись. Это был мясник Абдуллах.

— Ладно! — согласился Дурмуш-ага.

— Чего далеко ходить? Вот здесь и устроим. — Абдуллах показал рукой на двор. — Согласны?

Сейфи отрицательно покачал головой:

— Где такое видано, Абдуллах-ага? Известно, что петух никогда не выйдет из боя, если бой на его дворе. Костьми ляжет, а не выйдет. Не хотелось бы мне, чтобы мой Кельоглан здесь бился. Лучше пойти во двор Мехмед-аги или Ходжи.

— Ерунда все это! — высокомерно бросил Дурмуш-ага.

— Нет, не ерунда, хозяин, — ответил ему Сейфи. — Не положено петуху биться на своем дворе. Я не ребенок, чтобы этого не знать.

Дурмуш-ага обозлился, но, пересилив себя, махнул рукой:

— Ладно, где хочешь, там пусть и дерутся. Пока еще мой Белый ни из одного боя не убегал… И чего это черт меня дернул у тебя на поводу пойти? И вообще, кто ты такой, чтобы я тебя боялся? Или, может, ты решил, что я испугаюсь твоего паршивого петуха?

Молчание Сейфи еще больше разозлило Дурмуш-агу.

— Ты что, позабыл, как недавно, точно ишак, на меня работал, а? Что вол, что ты — одна цена в моих глазах. Но раз уж вырвалось у меня слово, раз я согласился, то так тому и быть! А вот вести разговоры с такой мелюзгой, как ты, я не намерен.

— Дело не в том, хозяин, кто я. Дело в другом. Я пять лет по всей Турции мыкался. Узнал, что такое и голод, и холод. И все ради того, чтобы до нынешнего дня дожить. Ждал я его и, слава аллаху, дождался. Тебе отомстить я не могу, силенок не хватит, зато мой Кельоглан отомстит. Если еще не передумал — пойдем, сам увидишь.

— Не из тех я, кто передумывает. Да и что для меня пятьсот лир? Денег у меня, сынок, куры не клюют. А вы, голодранцы, лучше бы о себе подумали. Всей деревней паршивых пятьсот лир с трудом наскребли.

— Ну, люди, пошли! — сказал Сабри и первым-зашагал.

— Пошли! — раздались голоса.

Народ расступился, давая дорогу Дурмуш-аге.

— Эй, Халиль! — позвал хозяин.

— Слушаю!

— Сходи принеси моего петуха! — Дурмуш-ага двинулся вперед, толпа повалила за ним.

Не обращая внимания на моросивший дождь, все собрались на дворе Мехмед-аги. Несколько богачей попыхивали сигаретами под зонтами, которые держали над ними слуги. Сторож Муса с испуганным лицом обеими руками прижимал к груди заложенные за пазуху деньги. Тут же, за спиной Дурмуш-аги, неподвижно стоял Халиль с зонтом в руке. Он не сводил глаз с площадки, где уже начался петушиный бой…

Оба петуха, на лету расправляя крылья, разом взметнулись и сшиблись. Сцепились в воздухе, упали на землю, вытянули шеи, закружились, выбирая удобный момент для нападения на противника. Белый распушил перья, и они ершистым щитом встали у него на шее. Кельоглан рядом с ним выглядел жалко: шея у него была без единого перышка. Петухи снова сцепились. Глядя, как Белый колошматит Кельоглана, Дурмуш-ага злорадствовал, словно петух его бил не петуха Сейфи, а собравшихся во дворе батраков.

— А ну давай, Белый! — кричал Дурмуш-ага. — Наподдай этому слабаку. Смешай их всех с дерьмом!

Кельоглан сник, гребешок его кровоточил. Крестьяне приумолкли. Облезлый, неудачливый петух напоминал им их самих.

— Плакали наши денежки, — заметил кто-то.

— Дети без хлеба останутся!

Кельоглан между тем все больше слабел. Сам он не нападал, стоял на месте, покачиваясь, и тяжело дышал.

Белый тоже устал. Наконец Сейфи с одной стороны и Дурмуш-ага с другой схватили своих петухов и стали вытирать с них кровь.

Сейфи нежно гладил Кельоглана, тихонько шептал ему:

— Ну, Кельоглан, дорогой, не опозорь меня. Люди последние гроши свои отдали, хлебушек у деток своих отняли.

Он похлопал Кельоглана по спине и опустил на землю.

Бой возобновился, но шел вяло — бойцы устали… Белый наносил Кельоглану удар за ударом, а тот даже не сопротивлялся. Голова его от крови стала ярко-красной и влажно блестела. Лица батраков все больше мрачнели.

— Бей его! Бей! — выкрикивал Дурмуш-ага. — Эй, Сейфи, и зачем тебе, дураку, было колесить по всей стране из-за такого слабака!

Понурив голову и крепко стиснув зубы, Сейфи ругался в душе. Глаза людей были устремлены на него, одни смотрели с грустью, другие — сочувственно, а некоторые — сердито. Кельоглан, казалось, еле держится на ногах. Он стоял, разинув клюв, почти не двигаясь, покорно снося удары Белого. Исход боя уже не вызывал сомнений.

— Врежь этому чучелу справа! Он вот-вот свалится. Справа бей его! Справа!

Крестьян особенно удручало то, что Кельоглан не хочет драться. С первых минут боя они смотрели на него с жалостью, сочувствовали ему. И чего он ждет, почему перестал нападать сам? Стоит, обливаясь кровью. И все же где-то в глубине души у людей еще теплилась надежда: "А вдруг!.." Оба петуха устали. Кельоглан прижался шеей к Белому и так и стоял.

— Твой петух, Сейфи, сейчас свалится. Гляди! — торжествующе крикнул Дурмуш-ага.

Сейфи подбежал к петуху, подхватил его, стал вытирать кровь. Дурмуш-ага тоже вытирал своего петуха. Сейфи поцеловал Кельоглана, погладил.

— Вся надежда на тебя, ненаглядный. Все за тебя болеют. Смотри, смотри, ты только посмотри на них, Кельоглан. И на детей их посмотри.

Крестьянские дети стояли грязной, убогой кучкой. Из-под мокрых картузов выглядывали осунувшиеся, потерявшие надежду лица. На глазах у некоторых блестели слезы.

— Пускай, Сейфи, петуха! Пора кончать! — закричал Дурмуш-ага и подтолкнул своего Белого.

Собравшись с последними силами, оба петуха рванулись друг к другу. И снова схватились в воздухе. И вдруг Кельоглан словно проснулся, налетел раз, затем еще раз… Дурмуш-ага забеспокоился, встал. Крестьяне оживились.

Теперь Кельоглан перешел в наступление. Он наносил удар, выжидал и бил снова. Дурмуш-ага схватил Белого, вытер с него кровь, дунул ему в клюв, погладил.

— Что с тобой, сынок?

Сейфи подбадривал своего петуха:

— Давай, Кельоглан, давай! Мы с тобой столько дорог прошли, столько настрадались. А сколько людей надеются на тебя! Ты на них погляди…

Кельоглан выбежал на середину и тотчас нанес Белому удар, потом еще! Каждый удар приводил крестьян в восторг. Когда же Кельоглан замирал, крестьяне умолкали и тревожно переглядывались, а сиявшее от радости лицо Сейфи мрачнело.