Халиль постоял немного, успокоился и подложил хворосту в костер. Пламя вновь взвилось вверх. Лицо Эмине, только что казавшееся Халилю безобразным, горело яростью, и Халиль в который уже раз понял, что не в силах отказаться от Эмине, что нет ему без нее жизни. Именно такой он любил Эмине. Вот с такими гневными, блестящими глазами. Он схватил ее за руку и потянул к себе.

Дождь забыл, совсем забыл, что должен идти. Он даже забыл, что скоро наступит утро. Прислонившись спиной к куче хвороста, Халиль сидел, держа Эмине в объятиях. Она еще ребенок. Истерзанная, измученная, не знавшая ни детства, ни ласки девочка, которую никогда не водили за руку гулять, которой никогда не покупали красных башмачков, — та маленькая Эмине тихонько плакала, но ни разу никому не пожаловалась и не сказала, что ей хочется, очень хочется разноцветных леденцов… Что за руки у Эмине, что за глаза, что за волосы! Все его мысли сейчас об Эмине. Только о ней… Скоро утро. В окне — небо, но до чего оно темное!.. В их доме на окнах будут занавески из цветного ситца. У порога — веник, во дворе — утка и селезень с зелено-желтыми крыльями… Нет, он сейчас может думать только об Эмине! Какая она чистая, неиспорченная, какая грустная, тихая! Как она мокла под дождем, дожидаясь его, а как любит! Трудно поверить, что, уйди она, ушла бы навсегда. Но она здесь, рядом. Она лежит, прижавшись к его волосатой, жесткой груди. Лежит, чувствуя его дыхание, в котором сама жизнь, молодость и сам Халиль — Халиль, порой внушающий другим такой же страх, какой внушает одиночество. Он и есть одиночество, потому что он все время без Эмине… Уже видно, какого цвета стены, торчащие из них гвозди, сухая ветка груши. Вот-вот наступит утро.

— Увел бы ты меня, Халиль, чтобы мне никогда не возвращаться домой!

Халиль курит, глядит на Эмине и улыбается так, словно больше не будет утра и ночь эта будет длиться вечно.

— Я наложу на себя руки, Халиль.

— Думаешь, это легко?

— А ты будешь горевать?

Халиль кивает.

— И плакать будешь?

Халиль снова кивает.

— Сильно будешь плакать?

— Сильно.

— Зато ты избавишься от меня, да?

Халиль опять кивает.

— Избавлю я тебя, Халиль, от всех твоих несчастий. Избавлю, увидишь!

Эмине приподнялась, поцеловала Халиля, потом укусила. Халиль легонько шлепнул ее по щеке.

— До сих пор, Халиль, ты бил меня, дай-ка теперь я разок тебя ударю.

— Ударь!

— Но ты меня побьешь.

— Не побью.

— А если побьешь?

— Ей-богу, не побью.

Пощечина. Звучная пощечина. Это Эмине ударила Халиля.

— Больно, Халиль?

У Эмине заныло сердце, заныло так, как ноет сердце матери. Она потерлась щекой о щеку Халиля, поцеловала его.

— Напрасно я ждала тебя, Халиль. Все ночи впустую прождала. Ты же обещал подать мне знак, засвистеть под окном песенку "Зелло". Взяла бы я тогда свой узелок, и мы ушли бы…

— То дело старое.

— Значит, прошло?

— Прошло.

— Но если я умру, ты будешь плакать. Правда, Халиль? Только не долго. Поплачешь неделю, другую, и забудешь. Может, даже уйдешь из этих мест, да? Непременно уйдешь, чтобы забыть меня.

Забрезжило утро. Эмине поднялась, надела успевшие подсохнуть башмаки, взяла под мышку узелок, и они вышли из сторожки.

Расстался Халиль с Эмине у ее дома, и сразу на душе у него стало тяжело. Почему-то казалось, что он никогда больше ее не увидит. Халиль долго смотрел на угол, за которым скрылась девушка. Смотрел и чувствовал, как болит сердце ее болью, ее страданиями. Только сейчас он понял, каким был жестоким с Эмине, каким слепым, не видел, что ее больше бьют, чем любят. Теперь Халилю стало казаться, что отвернись он на миг — и ее уведут. Она как волна, думал Халиль, которая, пенясь и шумя, ударяется о берег и, словно застыдившись, убегает назад. Ушла Эмине, исчезла, как ударившаяся о берег волна.

И кто это научил собак выть — вот так, задрав голову к небу? Грязная, намокшая под дождем и сбившаяся шерсть отдает гнилью. Лапы черны от грязи. Дождь все еще моросит. Ему нужно дотянуть до лета, потому он такой мелкий. Надоел он птицам, надоел курам. И людям. Упрямый, он идет лишь для самого себя, для собственного удовольствия. Идет беспрестанно. Тоненькими длинными ниточками.

В хлеву душно. Воздух тяжелый, спертый. Животные и люди, как всегда, мирно живут под одной крышей, ни разу не нарушив за долгие годы установившейся между ними дружбы. Только кое-кого уже нет. Нет Хыдыра и Али Османа. Умерли они. Нет Камбера. Он уехал. Продали несколько волов и мулов.

Халиль спит. Дервиш стоит у окна, латает свою вконец истрепанную полотняную куртку в белую и синюю полоску. В руках у него огромная ржавая игла с черной ниткой, а цвет заплаты не имеет ничего общего с цветом куртки. В ушах стоит привычный шум дождя. Если бы дождь вдруг прекратился, Дервиш наверняка бы почувствовал, что ему чего-то не хватает.

Сонные мухи сидят часами на одном месте, не заигрывают друг с другом, даже не жужжат. Они совсем обессилели. Время от времени слышится возня привязанных к яслям лошадей или мулов, стук копыт.

Но вот непривычно медленно отворяется дверь. Входит бледный, точно мертвец, Сулейман. Вслед за ним в дверях возникает голова Мухиттина и тут же исчезает.

— Где ты пропадал, Сулейман? — спрашивает Дервиш.

Сулейман с таинственным видом подносит палец к губам.

— Тс-с-с! — произносит он, показывая на Халиля.

Сулейман приближается, и Дервиш шепотом спрашивает:

— Говори же, что случилось?

— Тс-с-с!

— Что случилось, я тебя спрашиваю?

Сулейман опять смотрит на Халиля, а затем объявляет:

— Эмине повесилась…

— Что-о-о?!

— Повесилась.

— Когда?

— Нынче утром.

— Да ты что?

Они сочувственно смотрят на Халиля.

Халиль лежит с закрытыми глазами, но не спит, он так и не смог уснуть. Он слышит все, о чем они говорят.

— Повесилась… — повторяют они.

Щемящая боль разливается по груди Халиля, сжимает его сердце. Халиль чувствует, как немеют его руки и ноги, тело больше не повинуется ему. Глаза заволакиваются слезами, он плачет… Теперь он — брошенная в воду соломинка.

— Повесилась… — снова говорят они.

Какими бессмысленными и ненужными кажутся Халилю потолочные балки, паутина под ними, лошадиные хвосты. Вдруг расчирикались воробьи — да так, словно в мире никого, кроме них, больше нет. Да, все осталось прежним: и существа, населяющие землю, и деревья, и цветы. Но ведь повесилась Эмине, покинула землю еще одна человеческая душа! Мучительное чувство пустоты. Но это у Халиля, у одного Халиля. Где же успокоение, где то самое избавление, на которое он так надеялся? Привыкать к жизни без Эмине? Как? А почему листья на некоторых деревьях окрашиваются осенью в красный цвет? Вот и жестянка покрылась ржавчиной. Халиль долго размышляет об этом, как будто между самоубийством Эмине и ржавчиной есть какая-то связь.

— Как сказать об этом Халилю? — спрашивает кто-то.

Халиль ясно слышит эти слова, повторяет их про себя: "Как сказать об этом Халилю?" Вставать не хочется. Отяжелела голова. А каким твердым вдруг стал матрац! Халилю страшно пошевельнуться, страшно вздохнуть, страшно открыть глаза.

Дервиш и Сулейман тихонько вышли. Халиль прислушивается — нет, не слышно, чтобы Дервиш с Сулейманом о чем-нибудь говорили. Наконец, сделав над собой отчаянное усилие, Халиль приоткрывает глаза. Сам не зная для чего, он внимательно осматривает хлев. Пусто… С подоконника беззвучно сползла и упала на пол оставленная Дервишем куртка.

— Зачем ты это сделала, Эмине? — шепнули его губы. Он сейчас казался себе низким и омерзительным.

Может, пойти к ее дому и стоять там? Стоять часами? Нет, на это у него не хватит сил. Как он посмотрит в глаза Длинному Махмуду?

Вдруг на память ему пришла знахарка из Чалганлы. Крашенные хной волосы. Низко склонив голову, Эмине стоит и слушает, что говорит старуха.

Вспомнил Халиль и то, как оскорблял Эмине, как стегал ее кнутом… Зачем он бил ее, зачем измывался над ней? Не затем ли, чтобы она, словно ей было мало своего горя, одиночества и страданий в этом огромном мире, унесла с собой и его горести? В этом огромном мире… Сколько в этом мире живет разных насекомых! Больше всех Халиль любит божьих коровок. Потому что они совсем маленькие. На каждом шагу их подстерегает смерть. Они и под колесами гибнут, и под копытами лошадей. Божьи коровки красные в черную крапинку, но хрупкий панцирь не спасает их от гибели. Они любят жить целыми колониями и непременно в сырых местах. Селятся они обычно под камнем. Наверное, чтобы укрыться от мирской суеты. Там они и умирают… Никому не жалуясь, ни на что не сетуя, тихонько умирают. Впрочем, никто не знает об их существовании. Убить божью коровку — нет ничего проще. Каждый может ее убить. Даже ребенок. Халиль сам не знает, за что любит божьих коровок. Они красные в черную крапинку. До чего же они быстро умирают…

Эмине была душой его жизни, а он и не знал. Жизнь без нее пуста, он и этого не знал. Ничего он не знал, кроме того, что у него усы и грозный вид. Характер у него задиристый, и он вечно ввязывается в драки… Ох, Эмине! Нет крова над головой — бей Эмине! Нет денег — калечь Эмине! Он считал Эмине плохой, а люди считали плохим его. Но на деле Эмине была для Халиля самым близким человеком, с ней он мог обуздать свое упрямство, свою злобу, свой гнев. Эмине была для Халиля всем… Но этому положила конец простая веревка. Веревка… Она унесла Эмине, навеки унесла. Неужели это правда?

Мухи вдруг будто проснувшись, зажужжали, их жужжание невыносимо… без Эмине!

Прошло, должно быть, немало времени, может быть, целый день. Халиль лежал не шевелясь, не в силах собраться с мыслями, не выходя из оцепенения. Придет весна, расцветут розы, нарциссы, но в их аромате Халилю не будет хватать Эмине… Халиль нарвет цветов и отнесет к ней на могилу…

Вдруг послышался какой-то шум, голоса. Запел петух. Это, конечно, белый петух. Открывается дверь. Входит Дервиш. Начинает искать свою куртку и находит ее на полу. Качая головой, поднимает ее и снова принимается латать. Затем смотрит на Халиля. Халиль лежит грустный, с открытыми глазами.