Эмине посмотрела на него долгим взглядом:

— А если я умру, ты успокоишься?

— Не знаю, Эмине. Может, и успокоюсь. Но тебя-то и впрямь только могила спасет.

— Выходит, кто-то позабавился, а мне умирать?

— Будь Селим жив, я бы убил его и со спокойной совестью сел в тюрьму. Но сейчас я и сам как покойник.

— Значит, только в могиле мое спасение, да, Халиль? Халиль не ответил и в сердцах хлестнул лошадей.

Лишь под вечер добрались они до полевого стана. Эмине сошла с повозки и под устремленными на нее взглядами направилась к своей палатке. Почуяв недоброе, Халиль не уходил, ждал. Из палатки вышла Азиме, постояла с минуту, потом кинулась к Эмине, схватила ее за волосы, повалила на землю и стала бить.

— Тебе мало того, что ты опозорила нас?! Мало, шлюха ты несчастная?! Так ты еще с парнями в город ездишь, тварь бешеная?!

Подбежали женщины и увели Эмине в другую палатку. Убитый горем, Длинный Махмуд сидел, обхватив голову руками. Наконец он поднял глаза, посмотрел на Халиля…

Махмуд не спит. Как долго тянется ночь! Кажется, ей не будет конца. Приподнявшись в постели, Махмуд смотрит на дочь. Она лежит на спине, рука — на груди. Пошарив, Махмуд находит кисет, достает пачку папиросной бумаги, дует, дует на нее и, когда бумага расходится веером, отрывает листок. Высыпает на него толстый слой табаку и свертывает цигарку.

Не открывая глаз, Азиме тихо спрашивает:

— Ты чего не спишь?

— Не могу я спать, жена. И зачем только ты избиваешь дочку? Аллах и без того ее обездолил. Жалко мне ее, сердце на части разрывается.

— Чтоб у меня руки отсохли! Но поверь, не могла я сдержаться. Разве ты не слыхал, что говорят люди? Не слушаешь ты меня, а нам из деревни уезжать надо.

— Свила бы Эмине себе гнездо — я мог бы и умереть спокойно.

— Что люди про Эмине думают! Ведь в город с Халилем ездила! На нее теперь все как на шлюху смотрят. Вот до чего докатилась! Кто же ее в жены возьмет?!

— Ох, дитятко мое, горемычное! Невесты руки хной красят, а моей Эмине только и остается, что смотреть на них, так, жена? Смотреть, склонив голову? Гореть им в адском огне, тем, кто ей жизнь исковеркал! — Махмуд жадно затянулся. — Об этом ли я мечтал? Я думал, доживу до дня, когда моя Эмине фату наденет. Потом внуки пойдут, я сам дам им имена. Родится мальчик — дам ему имя моего отца, а если девочка — имя матери…

Они разговаривали, делая длинные паузы, словно для того, чтобы освободиться от скопившейся в груди горечи.

— Худо-бедно, а было у нас два помощника. На хлеб зарабатывали, — печально заметила Азиме.

— А теперь один из них не в счет.

Они замолчали, поглядывая то на полоски на рядне, то на едва теплившийся в ночнике огонек, то в темноту.

— Скоро зима. Не знаю, как уж мы ее переживем? — вздохнула Азиме.

— Вот что я тебе, жена, скажу. Поймать бы этого самого аллаха да заставить его поголодать подряд три зимы. И после этого дать ему в руки мотыгу, да потяжелее, и погнать в поле, чтобы он там поработал под палящим солнцем, да кормить его тем, что мы едим, словом, сделать так, чтобы он побывал в нашей шкуре. А после этого отдубасить его, перебить ему руки и ноги, чтобы целый месяц не мог шевельнуться. И таким, искалеченным, подслеповатым и хромым, бросить на произвол судьбы. Посмотрела б ты тогда, каким он добреньким станет. Возьмется за перо, но прежде чем что-то написать, хорошенько подумает…

— Быстро скажи: господи, прости, господи, прости!

— Но разве не он послал на наши головы все эти беды? Только честно скажи — между нами останется.

— Видит бог, перекосит тебя с угла на угол!

— Верю, потому что только этого мне и не хватает.

Забрезжил рассвет. Полевой стан просыпался. Люди уже выходили в поле, когда заморосил дождик. Мягкая пыльная земля покрылась крапинками. Прохладное облако опустилось на землю и, скользя по красноватым листьям хлопчатника, поплыло белесой дымкой тумана.

И вместе с туманом к человеку возвращались надежды, сердце билось сильнее в сладостном ожидании, будто нежное прикосновение освежающего воздуха помогало на минуту забыть горькую действительность. У края поля батраков встречал Али Осман, одетый в свой старый, непомерно большой для него пиджак.

— Камбер сегодня в город переезжает, — волнуясь, сообщил он. — Я, пожалуй, схожу к нему: как-никак старый друг, попрощаться надо.

— И от нас ему привет передай, пожелай счастливого пути.

Для Али Османа Камбер был ниточкой, связывающей его с молодостью, с прошлым, в котором было достаточно и светлых и черных дней. Али Осман не мог представить себе жизнь без Камбера. Он полагал, что без него он не мог бы ни существовать, ни мыслить, ни мечтать. На ферме они были самыми старыми работниками. Возвращаясь с работы смертельно усталые, они вдвоем мечтали вслух, строили планы на будущее. И вот теперь Камбер покидает Енидже, уходит человек, с которым связаны самые светлые воспоминания…

Всходило солнце, когда Али Осман дошел до деревни. Камбер сидел рядом со своими пожитками на обочине дороги и ждал попутного грузовика. На Ремзи был тот самый пиджак, который ему купили два года назад перед поступлением в кадыкёйскую школу. Мальчик уже вырос из него. Он сильно вытянулся, похудел. Хоть он сегодня и не выспался, лицо его сияло счастьем. Ремзи грыз лепешку и не отрывал глаз от дороги, прислушиваясь, не идет ли грузовик. Рядом стояла Ребиш, сложив руки на животе. Камбер сворачивал цигарку и что-то негромко рассказывал Халилю. Волосы, выбившиеся из-под старенького картуза, падали Камберу на лоб. Безграничная досада, словно не умещаясь на его морщинистом лице, прорывалась в жестах и тяжелых вздохах. Али Осман ускорил шаг. Заметив его, Камбер поднялся.

— Селям алейкюм! — поздоровался Али Осман.

— Алейкюм селям! — ответили ему.

Ремзи улыбнулся Али Осману, к которому был искренне привязан.

— Ну, как поживаешь? — спросил его Али Осман.

— Спасибо, дядюшка!

— Вот и уезжаем мы, брат, — заговорил Камбер. — Полностью рассчитался. Как раз Халилю об этом рассказывал. Сколько лет впустую прошло, брат! Ни за что ни про что растратили мы свою жизнь. Сколько лет, как верная собака, служил им, и все зря. Они, Али Осман, ценят нас меньше, чем песок под ногами. Так мне больно стало, когда понял это, что, ей-богу, чуть не заплакал. Разве мы не люди? Разве виноваты, что аллах нас бедными сделал?.. Столько лет на хозяина проработал, а он мне даже счастливого пути не пожелал. Не пожелал, дружище. Никто из них, Али Осман, счастья мне не пожелал. На смех подняли… — Камбер вытер слезы. — Ты только послушай, Али Осман, что мне хозяин кричал: "Ты кто такой, что решил сына учить? Выучится он, ну и что толку! Ведь тебе жрать нечего, а ты сына учить надумал". Тут его невестка как расхохочется, и дети его тоже со смеху покатились. "Можно подумать, — говорят, — что твой сын в люди выйдет". Чего только я там не наслушался! И неблагодарный я к тем, чей хлеб ем, и вероломный. Слыхал? Мои кровные деньги, которые я горбом своим заработал, хозяин в лицо мне швырнул да еще крикнул: "Бери и пропади пропадом!" Они всех нас в рабов хотят превратить, связать по рукам и ногам. Только не будет этого! Не будет мой сын их рабом! И знаешь, что еще мне хозяин сказал? Что придет день и я голодать буду, но он мне куска хлеба не даст.

— Непременно выучи сына, брат. Он жизнь нашу знает, — сказал Али Осман и повернулся к Ремзи: — Видишь, Ремзи, как живет твой отец, как все мы живем? Учись, ради аллаха, учись. Вспомни нас — и учись, вспомни богатеев — и учись еще лучше. Не будешь учиться — станешь таким, как все мы. А мы-то рады будем, если ты в люди выйдешь! И если ты с молоком матери впитал в себя все чистое и доброе, то не забудешь тех горестей, которые тебе пришлось испытать. Не забудешь отца с матерью, нас не забудешь, деревню нашу.

На глазах у Ремзи выступили слезы. Он отвернулся. Солнце освещало верх стен. Деревенская тишина угнетала.

Халиль с грустью смотрел на дерево, росшее напротив, и думал о своем. Было светло. Прошел дождь, оставив после себя пятна лужиц, и теперь дорога выглядела особенно уныло. Проснувшееся в душе Халиля желание отправиться в дальние странствования было начисто сметено приступом острой тоски. Он тяжело переживал горечь расставания с дорогими сердцу людьми: Камбером, его сыном, его женой, всю жизнь терпевшей лишения и так и не уяснившей себе, почему приходится их терпеть. Переезжали они в город, до которого рукой подать, — в город, где им предстояло жить в такой же, как и в деревне, халупе с земляной крышей, где их ждала такая же тяжкая, беспросветная жизнь. В городе — там хлеб белый, а горе черное, горе бесконечное. Там Ремзи смешается с чумазыми уличными мальчишками, окунется в иную жизнь, хотя долгое время его будут считать чужаком, и станет учиться. Его, совсем еще ребенка, ждет молодость, которая сложится по-иному и через которую он себя проведет сам. Ремзи не придется спать в хлеву рядом со скотиной и работать в поле, но жизненных невзгод ему не миновать. Вначале он должен будет преодолеть барьер отчужденности и одиночества, а затем, как это обычно бывает в большом городе, начнет бороться с многочисленными, каждый день возникающими трудностями.

Халиль понимал, до чего же серая, до чего невыносимая у него самого жизнь. А вот у Ремзи судьба может сложиться совсем неплохо. Он точно деревце, которое только-только пошло в рост. А что ждет Халиля? Кто знает, сколько драк, треволнений и неприятностей будет еще в его жизни, не предвещающей ничего хорошего! Порой он боялся, как бы разные нововведения не сломали привычных порядков. Особенно его беспокоило то, что хозяин собирается купить трактор на резиновых колесах. Была и постоянная тревога, от которой щемило сердце, — Эмине и неопределенность того, что она ему принесет: только горе или, может, крупицу счастья?