Пришел Халиль. В руках у него была дыня, небольшой сверток и буханка хлеба. Хлеб был теплый, мягкий, белый. Эмине развернула сверток. В нем был сыр. Халиль разломил буханку на четыре части. Запахло горячим хлебом. В запахе этом был весь город, была вся Адана. Работать бы в Адане на таком заводе и стать женой Халиля! Эмине не осмелилась поделиться с Халилем своими мыслями. Она лишь молча посмотрела на него. Он разрезал дыню на дольки. До чего же он сегодня покладистый! Как послушный ребенок. Каким разным может быть Халиль! Вот Халиль режет дыню, или Халиль смотрит на нее, или согнулся под тяжестью тюка, Халиль ласкает, Халиль бьет ее, Халиль, Халиль… А сейчас — на фоне мостовой, на которую бросили пригоршню солнца, — стоит перед ней Халиль, бедный, опечаленный… Дыня была холодной. Словно она всю ночь вбирала в себя прохладу, а вместе с ней — всю мягкость, всю сладость осени. Солоноватый вкус сыра, теплота душистого хлеба и сочная дыня. Дыня, сыр, хлеб, Халиль, Эмине, мостовая, освещенная солнцем, и Адана…

У здания суда Халиль и Эмине встретились с односельчанами. Эмине сжалась под их взглядами, полными недоумения и нескрываемого осуждения. Она догадывалась, о чем думают эти люди и что скажут ее отцу и матери.

Халиль сидел в повозке и ждал, когда Эмине выйдет. Он чувствовал, что дело принимает нежелательный оборот, и в ожидании Эмине курил сигарету за сигаретой. Из раздумья Халиля вывел донесшийся до него шум: это Хасан-ага, спускаясь по лестнице, с кулаками рвался к Эмине, а народ его удерживал.

— Из-за этой суки сына моего убили, из-за этой твари! — орал он.

Закрыв лицо руками и кусая губы, Эмине подбежала к Халилю. Глаза ее были полны слез. Халиль метнул на Хасан-агу быстрый взгляд и, стиснув зубы, так стегнул лошадей, словно полоснул кнутом самого Хасан-агу.

Халиль ехал молча. Эмине стала было рассказывать ему о суде, но он оборвал ее на полуслове:

— Не надо, не рассказывай!

Они проехали большой мост. Вереницы повозок возвращались в деревни. Извиваясь змеей, текла река Сейхан.

Повозку Халиля обогнал трактор Хасан-аги. Проезжая мимо, Хасан-ага потряс в воздухе кулаком и осыпал Эмине бранью. Халиль был взбешен, но виду не подал, только подумал: "Ничего не поделаешь, надо терпеть".

— Рука болит? — спросил Халиль Эмине.

— Болит.

— Давай завернем в Чалганлы к старухе знахарке, а оттуда — прямо в поле, ладно?

— Как хочешь.

— Тогда поедем сейчас к знахарке. А что ты матери скажешь?

— Что с повозки свалилась.

Халиль покачал головой:

— Не поверит она. Все волосы тебе повыдирает за то, что ты со мной ездила. Отец у тебя ничего, а мать бессердечная.

— Я знала, что меня ждет, но не могла тебе отказать. Ты лучше думай о себе, а я своей судьбе покорилась… Мы будем проезжать Маласчу?

— Будем.

— И к святой могиле сходим?

— Что тебе там делать?

— Не хочешь — не надо.

— Как можно ехать на святую могилу, не совершив омовения?

— А я помоюсь.

— Где?

— Не доезжая Маласчи, родник есть.

— А если кто увидит?

— Кто там может увидеть? Я окунусь, а ты на меня из ведра польешь. Хочешь, и ты искупайся, вместе сходим на могилу.

— Я со святыми не знаюсь.

Тишина и безлюдье полей будили в молодых людях желание. Склонив голову, Эмине улыбнулась. Халиль приподнялся, огляделся, сказал:

— Никого нет, — и снова сел, поглядывая на Эмине.

Она продолжала улыбаться.

— Чего улыбаешься? Иди ко мне!

— Ты иди ко мне!

— Иди, а то рассержусь!

— Нет, ты иди!

— А кто будет лошадей погонять?

— Они сами пойдут.

— Иди, говорю!

Эмине повела плечом и засмеялась. Халиль с неожиданной злостью хлестнул ее кнутом.

— Иди же наконец!

Опасаясь нового удара, Эмине отпрянула и вытянула перед собой руки. Халиль глядел на Эмине: втянув голову в плечи, она смотрела на него умоляюще. В эту минуту Эмине казалась Халилю безобразной. Все в ней — натруженные ноги, с которых она сняла башмаки, жалко вытянутые вперед худые, длинные руки, выражение ее лица — вызывало в Халиле непонятное отвращение. Он снова ударил ее кнутом, еще и еще. Эмине сжалась в комок, стала совсем маленькой…

— Ах так! Ханым не соблаговолит прийти, не соблаговолит…

Ища выход злости, Халиль стал хлестать лошадей, и те понеслись во весь опор. Повозку трясло и швыряло. Эмине, потеряв равновесие, упала на спину, на дорогу свалился башмак.

— Упал! — закричала она. — Башмак упал!

Халиль не расслышал.

— Халиль, башмак мой упал! — снова закричала Эмине. — У меня нет другой обуви, я босой останусь. Мать со свету сживет, Халиль!

Халиль остановил повозку.

— Беги за своим башмаком!

Морщась от боли в руке, Эмине спустилась с повозки, прошла немного назад и нашла свой башмак. Халилю стало жаль Эмине. "Аллах и без того наказал ее", — подумал он.

Когда Эмине вернулась, Халиль спрыгнул с козел на землю, взял девушку за пояс, поднял и посадил в повозку.

— Я провела с тобой всего день, — заговорила Эмине, — а на мне уже живого места не осталось. Ты меня пять раз бил, я вся в синяках от твоего кнута, да и глаз не сомкнула. А сколько еще мне придется терпеть?

Халиль молчал, видимо чувствуя себя виноватым. До самой Маласчи он не проронил ни слова. У родника Халиль остановил повозку, напоил лошадей и коротко сказал:

— Если хочешь, купайся!

— Не хочу.

— Ты же собиралась на могилу святого.

— Чем мне святой поможет, если у тебя сердца нет.

— Как знаешь.

Халиль направил путь в Маласчу… Тихая, безлюдная Маласча. Пустые улицы, пустые дома, пустые, внушающие страх стены. Оконные и дверные проемы зияли, как огромные глазницы, и казались живыми. Смотреть на них было жутко. Штукатурка давно осыпалась со стен, оголив саманные кирпичи и известняк, ставший рыхлым, будто творог. От одного дома осталось три стены, от другого — лишь одна. Балки на крыше большого дома напоминали оскал редких зубов. Куда ни глянь, развалины, скелеты домов, осыпавшаяся штукатурка, камни…

Повозка медленно двигалась по улицам вымершей Маласчи. Халиль натянул вожжи и посмотрел на Эмине. У нее был испуганный вид, словно она ждала: вот-вот случится что-то ужасное, неповторимое. В домах тех самых богачей, где когда-то варили кофе на костре из денег, гнездились дикие голуби, совы, ласточки. В огромной деревне не раздавалось ни звука. Полуразвалившиеся безмолвные стены. Откуда ни возьмись появилась черепаха…

— Вот и наша деревня когда-нибудь станет такой же. Правда, Эмине?

Эмине в испуге прижалась к Халилю.

— Уедем отсюда, Халиль!

— Почему?

— Я боюсь.

— Чего тут бояться?

— Не знаю. Просто боязно.

Они замерли, будто их околдовали. Никогда раньше они не испытывали подобного чувства. Эмине, дрожа, все крепче прижималась к Халилю.

— Гляди, Халиль, вон там!

Халиль посмотрел в ту сторону, куда показывала Эмине.

В дверях большого разрушенного дома стоял старец в чалме. Его длинная седая борода струилась по груди. По-совиному, не мигая, он пристально смотрел на них и молчал. Голуби, руины, и белобородый старик, застывший, как изваяние…

— Уедем, Халиль. Мне боязно, здесь нечистая сила!

— Здравствуй, отец! — поздоровался Халиль.

Будто не слыша, старик по-прежнему смотрел на них не шевелясь. Халиль привстал.

— Я тебе, отец, "здравствуй" говорю. Здравствуй! Привет от чистого сердца!

— Халиль, уедем отсюда! Мне страшно. Уедем! — шептала Эмине.

— Это, кажется, сторож при святой могиле.

— Уедем, Халиль! Кто его знает, что он за человек. Уедем!

Шумно хлопая крыльями, в воздух стаей взлетели голуби. Они пронеслись так низко, что Халиля и Эмине обдало ветром.

— Гляди, гляди, Халиль! — вскрикнула Эмине, показывая на то место, где только что стоял старик.

Там сидела огромная белая собака и, высунув язык, пристально смотрела на них. Она удивительно походила на старика и, казалось, как и он, была с бородой и в чалме.

— Что это? — зашептала Эмине. — Может, джинн или шайтан? Спаси и помилуй, господи!

— Да не бойся! И перестань молиться!

Собака по-прежнему не сводила с них глаз. Вдруг она поднялась и направилась прямо к ним.

— Она к нам идет, Халиль! — закричала Эмине. — Гони лошадей, ради аллаха, гони!

— Не кричи! Обыкновенная собака, что она может нам сделать?

Не доходя до них шагов пять, собака остановилась, оскалила зубы и зарычала. В это время у них за спиной что-то хрустнуло. Они вздрогнули и обернулись. Седобородый старик неподвижно стоял у развалин, словно пришелец из древних веков. Лицо его ничего не выражало. Вокруг царила мертвая тишина.

— Поедем, Халиль! Ты только всмотрись в его глаза. Мне страшно.

— Ты что, с ума сошла? Ведь рядом с тобой я!

И вдруг ни старика, ни собаки не стало. Как в воду канули. Халиль и Эмине не успели даже заметить, куда они скрылись. Эмине в испуге озиралась по сторонам. В этой загадочной деревне все принадлежало прошлому и все ушло в прошлое: и стародавние строения, превратившиеся в развалины, и некогда жившие здесь люди — богатые беи и простые крестьяне. Гиблое, заколдованное место, окутанное мраком тайны!.. Теперь здесь хозяйничали только муравьи и жуки, здесь обитали только аисты и ласточки, дикие голуби и совы, здесь слышались какие-то странные шорохи, стоны и вздохи, от которых становилось не по себе. Вот бежит неведомо куда ручеек, вот лестница, которой опостылели старость и разрушение, вот развалившиеся стены, оконные рамы со ржавыми запорами, пустынные улицы — кажется, все вместе они еще пытаются удержать остатки прежней жизни. Над дверью висят талисманы: голубые бусы, кусок свинца и подкова — пауки окутали их своей паутиной. Глядишь на это, и чудится, что сейчас из-за угла появится кто-нибудь из некогда живших здесь людей… Все в Маласче: и стены, и окна, и двери, и каждая букашка — было преисполнено для Эмине особого смысла, загадочного, таинственного… Среди развалин в расщелине сидит сова и смотрит неподвижными зловещими глазами, подергивая головой. Рядом нависают густые ветви смоковницы, от которой падает непроницаемая тень. Одна ветка увешана разноцветными лоскутами.