— Я, дядя, будто умом тронулся. Сам не знаю, что делаю.

— Да что же ты так мучаешься!

— Вся жизнь моя прахом пошла. Ни на что я больше не гожусь. Как неживой стал. Иногда прямо с ума схожу. Иди, говорю себе, убей эту тварь!

— Но это же безумие, сынок. Ведь девушка ни в чем не виновата. Виноват подлец, который ее обесчестил.

— Да, но его нет в живых. Он уже ни страдать не может, ни кару принять. Все, что случилось, на мою голову обрушилось. Погубил он мою жизнь. Эх, если бы он не подох! Тогда задушил бы его вот этими руками. Но этот гад преспокойно в земле лежит, а у меня сердце кровью обливается.

— Так уж случилось…

— Эх, был бы он жив!

— Как думаешь, повесят Дурду?

— Да что ты, дядя! Разве он сдался бы властям, если бы ему грозила виселица? К тому же амнистия вышла. Пусть ему тридцать лет дадут, просидит всего десять. Амнистия на две трети срок скостила. Сердце у меня ноет, дядя, ох как ноет! А погляди на Хасан-агу! Разгуливает себе по деревне как ни в чем не бывало. А ведь он — главный зачинщик. Это по его указке убили Омара и дом сожгли, а всю вину на Дурду свалили — правду боятся сказать. Видел бы я это собственными глазами — не побоялся бы. Пошел бы и все как есть рассказал. Хасан-ага в открытую твердит: не быть мне, говорит, Хасан-агой, если я не вызволю своего сына! Говорит, что за деньги достанет справку, будто сын его ненормальный, и тогда его не смогут судить по всей строгости. Дадут лет пятнадцать, а отсидит пять, не больше. Вот тогда-то и повалятся на наши головы шишки, тогда они нам покажут.

— Плохи дела у нашего брата-крестьянина, Халиль. Чем ниже склоняешь голову, тем хозяева удобнее на нее садятся. Еще много, ох как много придется нам страдать. И у меня, Халиль, горе. Весь день нынче голова кругом идет.

— Что случилось?

— Ремзи — вот мое горе, Халиль. Все из-за него. Позавчера крепко обидела его жена Дурмуш-аги. У них в тот день хлеб пекли. Так Назмие велела Ремзи взять корзину и принести соломы. А он отказался. Назмие разозлилась и давай кричать: "Твой отец всю жизнь, высунув язык, дерьмо корзинами таскал, а ты что тут из себя корчишь?!" Ремзи обидно стало, он возьми да скажи: "А почему вы сына своего не пошлете?" Тут она прямо взбесилась — плюнула ребенку в лицо и заорала: "Ах, наглец! Как ты смеешь равнять себя с моим сыном?!" Отхлестала Ремзи по щекам и избила.

— Избила?

— В том-то и дело, что избила. И в лицо ему плюнула, и избила. Он весь в слезах домой пришел. А когда рассказал все как было, у меня, Халиль, сердце кровью облилось. Сколько лет работаем на них, а они нас, оказывается, и людьми не считают. Хотят, чтобы и мой Ремзи стал их рабом. Ремзи плакал и все повторял: "Помоги мне, отец, выучиться, помоги! Умоляю тебя, помоги! А не можешь, ей-богу, удеру отсюда". Видал, что у ребенка в голове творится?! Я сам — человек конченый. Ну, проживу еще годков пять, самое большее десять. А в деревне ни за что не останусь. Ради Ремзи в город уеду, работать там буду, милостыню просить пойду, но Ремзи непременно выучу. Сколько раз говорил мне учитель Осман: "Камбер-ага, непременно учи сына". Человека, Халиль, учение красит. Ученый человек и посочувствует тебе, и уважение окажет. Добрый он, этот учитель Осман. Да, Халиль, милостыню буду просить, а сына грамоте выучу. Смотри, пятый класс лучше всех закончил. Выучится — спасет себя. А здесь что его ждет? Станет подпаском у Дурмуш-аги, будет землю мотыжить и корзины с навозом таскать?! Трудно жить безземельному. А у кого она есть в нашей деревне, земля? У семи хозяев. Остальные — голые и голодные. Дай бог мне дожить до того дня, когда Ремзи в люди выйдет. А не доживу, так хоть сейчас на душе спокойно будет, что сын учится.

— Ты-то, дядя, уедешь и наверняка выучишь Ремзи, а вот я отсюда никуда не уеду! Я уже сейчас будто покойник.

— Станет тебе совсем невмоготу, тогда поймешь, что нет тебе жизни в этой деревне, у твоего хозяина. Приходи ко мне. Где бы я ни был, хоть на другом конце света, дверь моя всегда для тебя открыта. Я поделюсь с тобой последним куском хлеба. Ты для меня все равно что Ремзи. Мы тебя родным считаем.

— Я, дядя, даже подумать не могу, чтобы уйти из здешних мест. Я, как Хыдыр, умру в хлеву. Погубила меня эта девка, ни за что погубила.

— Ой, чуть было не забыл. Ты слыхал, что Алие убежала с каким-то парнем?

— Да неужто?

— Ей-богу.

— А ведь постель Хыдыра и остыть еще не успела, — Халиль в сердцах сплюнул. — Стыд какой! Нет, нельзя жить в мире, где дружба, любовь, доброта — пустые слова, где нет того, ради чего стоит жить! Смелости у нас не хватает, а то самое лучшее — приставить дуло к виску, и конец! Будь он проклят, этот мир!

Рассвело, но луна еще висела на небе, точно вырезанная из куска старого цинкового железа. Халиль никак не мог избавиться от гнетущей тоски, от сознания собственного бессилия скинуть с души бремя своих горестей.

Последнее время Халиль постоянно был в дурном настроении. Все злило его, все раздражало, все нагоняло тоску: и то, что лошади мотают хвостами, и то, что скрипят колеса повозки… Даже звон колокольчиков выводил его из себя, и однажды он сорвал ни в чем не повинные колокольчики, крикнув в сердцах: "Это они накликали на меня беду, своим дребезжаньем последний разум у меня отняли!"

Прежде в тихие вечера Халиль любовался багряными облаками, мечтал о счастливых днях, строил планы, прежде он любил деревья и птиц. Теперь же стал ко всему равнодушен, на людей угрюмо смотрел исподлобья. По малейшему поводу выходил из себя, по ночам его мучила бессонница. Снедаемый тоской, он не мог и часа пробыть на месте, а если тоска настигала в пути, гнал лошадей — кнут его так и свистел. Пока другие возницы доедут до Аданы, он уже два раза успеет обернуться. Халиль теперь то и дело ссорился с приемщиками хлопка на фабрике, несколько раз избил весовщиков. Юрегирские возницы его сторонились. Стоило кому-нибудь крикнуть: "Гяур Халиль едет!" — как все уступали ему дорогу. "Этот парень, — говорили возницы, — за бедой своей гонится. Пусть что хочет, то и делает, лишь бы нас не трогал". Халиль стал настоящим бичом дорог, бичом возниц…

С шоссе Халиль свернул на проселок, ведущий в деревню. Навстречу, вздымая пыль, ехал трактор Хасан-аги, волоча за собой прицеп, груженный тюками хлопка. Взяв в сторону, Халиль пропустил трактор. На огромных тюках, точно совы, сидели люди. Халиль узнал их: Телли Ибрагим, Алтындыш, Хасан-ага… Алтындыш помахал Халилю рукой. Они проехали, обдав Халиля густой пылью. Халиль терпеть не мог этот трактор, ненавидел грузовики и легковые автомобили. Ведь они обгоняли его. А машин с каждым днем становилось все больше, и Халиль с тревогой думал о том, что скоро настанет день, когда машины заменят конные повозки.

Халиль несколько раз с силой стегнул лошадей, он всегда вымещал на них свою злость.

Въехав в деревню, он заметил около кофейни Сабри повозку Сулеймана. Рядом стояли Сулейман, Али Осман, Сабри и плачущая Эмине. Халиль спрыгнул с повозки и подошел к кофейне. Он ни с кем не поздоровался, никого не окликнул, лишь зло поглядел на Эмине. Глаза у нее были красные, жалкие.

— Чего ревешь? — грубо спросил Халиль.

Эмине молчала.

— Не взяли ее, — сказал Сулейман, — в город не взяли, Хасан-ага не захотел.

— А что ей в городе надо?

— На суд ее вызвали по делу Дурду. Вот Хасан-ага и не позволил ей ехать. Шлюхе, сказал, нет места в моей машине. Ну, Эмине и расплакалась.

— А они, значит, как свидетели поехали, чтобы врать на суде?

Сулейман кивнул.

Мужчины окружили Халиля. Они стояли с мрачными, угрюмыми лицами, не зная, что делать. Халиль поглядел на Эмине. Затем спросил Сулеймана:

— А когда суд?

— Завтра утром.

— Иди-ка сюда! — позвал Халиль Эмине.

Понурив голову, Эмине пугливо, как провинившийся ребенок, подошла к нему.

— Тебе очень нужно быть на суде?

— Не знаю.

— Раз вызвали, значит, нужно, — сказал Али Осман. — А то оштрафуют.

— Это уж точно, — подтвердил Сабри. — Кто-кто, а я знаю. Не придешь — сразу припаяют штраф.

Халиль задумчиво покачал головой, потом решительно посмотрел на Сулеймана:

— Давай переложим тюки из твоей повозки в мою. Я поеду в город. И Эмине отвезу.

Али Осман с тревогой посмотрел на Халиля.

— В чем дело, дядя? — спросил Халиль.

— Стоит ли? Ты подумал, что скажут люди?

— Пусть говорят что угодно. Эмине, поедешь со мной в Адану?

Эмине взглянула на Али Османа, перевела взгляд на Сулеймана, на Сабри, затем повернулась к Халилю.

— Поеду!

Землю уже окутывала темнота, когда Халиль с Эмине выезжали из деревни. Эмине думала о том, как отнесутся к ее поездке отец с матерью. Наверняка рассердятся. А сплетен сколько будет!.. Но Халиля она ослушаться не могла, ведь он — вся ее жизнь.

Халиль бросил Эмине шинель:

— Накинь, а то простудишься.

Как ни старался Халиль, он не мог быть с этой девушкой ласковым, мягким. Даже когда он смотрел на Эмине с нежностью, его взгляд внушал Эмине страх. С той ночи они ни разу не говорили друг с другом. И теперь Эмине, заглянув ему в глаза, увидела в них упрямство и злость.

— Ненавижу я эти грузовики, — заговорил Халиль. — Любую повозку могу обогнать, а грузовик, самый захудалый, меня обгоняет. Ругаю их, а они, черти, только грохочут, будто насмехаются.

По шоссе промчалась грузовая машина, от фар тянулись две полосы света.

— Вот как этот, — добавил Халиль.

Эмине молчала.

— Ты что, спишь?

— Нет, не сплю.

— Это хорошо, что не спишь. Поумнела, видать, только поздно!

Эмине грустно покачала головой:

— Ладно, я погибла, а ты зачем себя губишь?

— С чего ты решила, что я себя гублю?

— Думаешь, я не вижу? У тебя ночь не ночь, день не день. Жалко мне тебя. И молодость твою жалко.

— А тебе что?

— Переживаю я за тебя, Халиль. Все о тебе говорят, все тебя хвалят. А кто пожалеет, если заболеешь, кто ухаживать будет? Ведь у тебя нет ни отца, ни матери. Как подумаю, сердце разрывается…