— Ты для меня всегда будешь сестрой.

Эмине вздохнула, задумавшись о будущем.

— Ну-ка, орлы, поднажмите, — крикнул надсмотрщик Курд Кямиль. — Перед такими, как вы, ни камни, ни горы не устоят! Живее, живее! Сын хозяина едет. А ну-ка, покажите себя!

Важно восседая на коне, к батракам подъезжал младший сын Кадир-аги — Хусейн.

— Бог в помощь, люди!

— Здравия желаем! — в один голос, по-солдатски, ответили батраки. Хусейн спешился и жестом подозвал Ремзи:

— Привяжи-ка, Ремзи, лошадь!

Отложив мотыгу, Ремзи подбежал к хозяйскому сыну.

— Смотри только, не упусти! Башку размозжу! Ремзи натянул уздечку и повел коня.

— Ну как, Кямиль? — спросил Хусейн. — Дело, я вижу, идет неплохо. К завтрашнему дню управитесь с этим участком?

— Управимся, хозяин.

Хусейн протянул Кямилю сигарету.

— Закуривай!

Эмине смотрела на Ремзи, она очень боялась, что он упустит коня, но мальчик уже привязал его и возвращался.

— Друзья, — обратился Хусейн к батракам. — Может, у вас жалобы есть или нуждаетесь в чем? Говорите прямо, не бойтесь!

— Какие, хозяин, могут быть жалобы? Единственное наше желание, чтобы вы пребывали в полном здравии, — поспешил ответить Кямиль.

— Мы не то что другие хозяева. Мы желаем знать, как нашим людям живется, — сказал Хусейн, — есть ли у них какие-нибудь жалобы.

— Никак нет, ага! — опять ответил Кямиль. — Никаких жалоб нет. Правду я говорю, люди?

— Правду! — отвечали батраки.

К Эмине подошел Ремзи.

— Я так боялась, что ты упустишь лошадь, — призналась Эмине.

— Тогда он, ей-богу, убил бы меня. А деньги за лошадь записал бы на отца. Тому до конца жизни столько не отработать.

На поля, на дороги спускались вечерние сумерки.

— Вечеру — почтение! — воскликнул Кямиль.

— Вечеру — почтение! — повторили батраки.

— Утру — благословение! — продолжал Кямиль. — Ибрагим-паше[30] — вечное упокоение! Нашему правительству — укрепление! Нашему аге — возвеличение! Нашему карману — пополнение! Слепому дьяволу — презрение! Пророку — благодарение!

Батраки хором повторяли за Кямилем. Потом все двинулись по домам. Эмине и Ремзи шли рядом. Вскоре их догнали батраки с других полей. Халиль, ехавший верхом на муле, подозвал к себе Ремзи.

— Ты, я вижу, в дружбе с Эмине. Хочешь, посватаем ее за тебя?

— Да разве можно? Она мне все равно что сестра.

— Ну и что? Посватаем, и все тут. Эмине — девушка красивая.

— Разве можно жениться на сестре?

— Так это же только говорится, что сестра. А ты с ней в самом деле дружишь?

— Конечно. Она мне помогает. И свой ряд мотыжит, и мой.

— Вот подрастешь — тоже будешь ей помогать, да?

— А то как же?

— Не забудешь?

— Никогда!

— Значит, ты любишь сестру Эмине?

— Конечно, люблю.

— Очень?

— Очень. А ты?

Халиль улыбнулся.

— Я? Я ничего про себя не знаю, Ремзи.

— А она тебя любит.

— Это она тебе сказала?

— Она не говорила, но я точно знаю.

Халиль обернулся. Его глаза мигом нашли Эмине в толпе батраков. Ох, до чего ж усталый был у нее вид!

Жизнь в долине Юрегир днем проходила в поле, ночью — на плоских крышах под белыми пологами. По вечерам сын сторожа Мусы играл на сазе. Вот и сейчас, слегка коснувшись струн, он запел:

Вот возьму и в горы убегу с тобою, На горе высокой я шалаш построю.

Эмине лежит под пологом и слушает Али. Она знает: он к ней неравнодушен. Она поняла это в тот самый день, когда Али вернулся из армии. Да и песни, которые он поет в поле, как будто нарочно для нее выбирает. А как он на нее смотрит! "Смотри, Али, смотри, сколько тебе угодно! — думает Эмине. — Осталось всего четыре месяца. Бедняжка Али! Нет больше прежней Эмине. Она отдана Халилю. Тому самому Халилю, который батрачит у Кадир-аги… А ты, Али, смотри, смотри, бедняжка. Четыре месяца осталось, четыре длинных, бесконечных месяца… Сто двадцать дней. Но ведь сто двадцать дней не так уж много — они промчатся. Вот следующий месяц — июль. Мой самый нелюбимый месяц. А после июля — жаркий август. А после августа, и оглянуться не успеешь, придет сентябрь. Все переселятся на хлопковое поле, поставят там палатки. Тогда-то уж придется пожариться на беспощадном солнце. И врагу такого не пожелаешь. Ну а затем начнется октябрь. Люди в деревню возвратятся. А там еще немного, и наступит долгожданная ночь. Халиль мне знак подаст, возьму тогда я свой узелок, на мать с отцом взгляну, уж очень мне их жалко оставлять, но что поделаешь: Халиль меня позвал! Так из века в век заведено: девушка льет слезы, но все равно уходит к любимому. Так и мать моя ушла вслед за отцом. И я уйду. Бегом буду бежать. Потом скажу Халилю: "Дай мне руку!" Схвачу его за руку и больше не отпущу. А ты, Али, бедняжка, смотри на меня, сколько хочешь. Но пусть не затаится в твоей душе злоба. Теперь уже недолго… Сердце Эмине принадлежит Халилю… Возьму я за руку Халиля и уйду с ним. Уйду и никогда не пожалею, не оглянусь назад. Мы выйдем из деревни, и Халиль обнимет свою Эмине, опустится вместе с ней на траву, а потом… Эх, Али, сам догадайся, что потом.

Еще четыре месяца, Халиль! Четыре долгих месяца, родной! Если аллах захочет душу мою взять к себе, то пусть возьмет ее, когда я буду в твоих объятиях. Еще четыре месяца осталось ждать…"

Голос Али звучал все нежнее.

Казалось, струны рыдают под его пальцами.

Вот возьму и в горы убегу с тобою,

На горе высокой я шалаш построю.

"Напрасно изводишь себя, Али. Ей-богу напрасно. Думаешь, мое сердце свободно? Отдано оно, отдано дру-тому. И лучше его нет на свете. Он всех беднее, а мне — всех милее…"

Ночь давно вступила в свои права. Умолк саз Али. Деревня в плену у ночной темноты. Ночь постепенно стирает воспоминания о дневном шуме, о мирской суете… Длинный Махмуд, Азиме и Вели спят. Не спится только Эмине. Она беспокойно ворочается в постели и все думает. Снова и снова считает, загибая пальцы: "Июль — он быстро пройдет, в августе попотеть придется, в сентябре от зари до зари будем работать на хлопковом поле, в октябре все вернутся домой. И все же как долго еще ждать!"

Порой девушке кажется, что цепочка бегущих дней бесконечна, что мечтам не суждено сбыться, что на пути вдруг вырастет непреодолимое препятствие. А между тем они с Халилем решили бежать сразу же после сбора хлопка. Эмине даже подарила Халилю платок в знак согласия. Возьмутся за руки и убегут. Им ничего больше не остается. Все из-за бедности. Ведь негде взять денег даже на барабанщика для свадьбы. Халиль предлагал бежать еще два месяца назад, но Эмине не согласилась. Она не могла оставить родителей до сбора урожая. Ведь только на ней, Эмине, и держится дом. Не работай она, отцу табака не на что было бы купить. У матери заработок нищенский. Поэтому Эмине и решила изо всех сил потрудиться осенью, собрать как можно больше хлопка, а потом уже бежать с Халилем, оставив родителям все, до последнего куруша. Эмине так хотелось, чтобы была свадьба, чтобы в волосы ей вплели золотые и серебряные нити, чтобы на голову накинули алую фату, руки окрасили хной. "Но ничего этого не будет. Такая уж у меня доля", — думает Эмине.

Вот еще о чем уговорились они с Халилем. Если Халиля хозяин пошлет в Адану, он непременно зайдет к Кель Хасану и попросит приютить их с Эмине на неделю-другую. Кель Хасан не откажет, тем более что жена Хасана всегда любила Эмине. Это она первая ей сказала: "А Халиль-то на тебя засматривается".

Эмине знала, что огорчит родителей, но утешала себя мыслью о том, что вскоре вымолит у них прощение. Отец поймет, что у нее с Халилем не было другого выхода, и они помирятся. Все остальное уладится. Они с Халилем найдут какую-нибудь развалюху, приведут ее в порядок и будут там жить, платить за нее придется не больше десяти лир. Постелью на первых порах будет служить кусок холста. Бросят в печку немного хвороста — и в постель. Прижмутся друг к другу и будут спать, согреваясь теплом друг друга. "Тем, у кого два сердца слились в одно, и на соломе рай", — часто повторяла себе Эмине. Они будут работать. Первым делом купят одеяло, потом — простыни, а уж потом и два покрывала. И на огне их очага непременно будет стоять кастрюля, пусть даже пустая. Чтоб люди не думали, что они голодают… А потом настанет день, когда им не стыдно будет распахнуть настежь окна и летом спать на крыше.

"Год, два, ну пусть, на худой конец, три года промучаемся, — думала Эмине, — а затем все пойдет своим чередом, все наладится".

Была уже поздняя ночь. Утомленная бесконечными думами, Эмине тщетно старалась уснуть. Халиль, только Халиль и ее мечты, октябрь, счастливые дни, и снова — Халиль, Халиль, Халиль. Новые мечты, новые думы. У Эмине разболелась голова. Боль все усиливалась. Поспать бы! Но уснуть Эмине не могла.

Спать, спать, спать… Халиль, октябрь, любовь, мягкая земля, усталость, мгла, туманы — и наконец сон.

Наступило утро.

— Эмине! Доченька! — звала мать. — Эмине, дитя мое! Доченька! Все уже в поле идут.

Наконец Эмине открыла глаза.

— Еще ведь совсем темно.

— Какое там темно? Отец и тот уже ушел.

Ни отца, ни Вели действительно не было видно. Ушли собирать колосья. Эмине села на постели и, покорно склонив голову, сказала:

— Иду…

— Не заболела ли ты? Если нездоровится, не ходи, доченька. Поспи еще немного. Я одна пойду.

Эмине в нерешительности помедлила, не зная, идти ей или остаться дома. Потом она все-таки встала, оделась, несколько раз ополоснула лицо. Во дворе Али кормил голубей. Они громко ворковали: "Гуррк! Гуррк!" Ясно было, что Али поджидает Эмине.

По дороге в поле Эмине только и думала, как бы поспать. Вот она засыпает, спит, спит, спит… Спит, положив голову на прохладную подушку… Ах, растянуться бы на этой свежей росистой земле и поспать! Отоспаться или умереть… Только сейчас в полной мере сказалась накопленная за полтора месяца усталость, Эмине не слышала ни звучавших рядом смешков, ни разговоров. Сейчас она не только не боялась смерти, но думала о ней как о единственной спасительнице. Вот она, смерть, прямо под ногами ее мягкое ложе, покрывало и прохладная подушка. Смерть… Прижаться бы губами к ее сладким щекам, отдать себя в ее ласковые объятия.