Ремзи приоткрыл глаза. Взгляд ребенка остановился на отце.

— Ну как ты сейчас, сынок? — взволнованно спросил Камбер.

Ремзи улыбнулся. Искренняя, чистая улыбка сына согрела сердце Камбера.

— Воды… — тихо попросил Ремзи.

Ребиш налила в стакан теплого мятного настоя и дала мальчику попить. Ремзи чувствовал, что внутри у него все горит, во рту горько, голова отяжелела, в висках стучит. В грустных глазах отца и матери, казалось, сосредоточились сейчас все беды их и горести, вся их беспомощность. Стоило Ремзи приоткрыть глаза, и мать поднимала налитые усталостью веки, вглядывалась ему в лицо. Камбер развертывал окурок за окурком и ссыпал табак в кисет.

— Тебе лучше, малыш? — спросил он.

— Голова болит, — хрипло ответил Ремзи.

Камбер поцеловал сына в лоб.

— Твой папа, Ремзи, готов себя в жертву принести, только бы у тебя ничего не болело. Голова у тебя скоро пройдет. Утром будешь совсем здоров. А летом я тебе осленка куплю, будешь на нем ездить. А не хочешь — вообще не ходи больше в школу. Словом, сам решай.

— Нет, я буду ходить в школу. Умру, а буду!

— Тогда, Ремзи, я каждый день буду носить тебя в Кадыкёй на спине. Ты окончишь школу, выйдешь в люди, пусть мне ради этого даже побираться придется! И настанет день, когда ты забудешь все, что пришлось тебе пережить. Не знаю только, доживу ли я до этого дня.

Ремзи приятно было слушать отца, но еще приятнее было мечтать. Он поправится и бегом побежит в школу, бегом! В голову лезли воспоминания о ягнятах и чабане под шелковицей. На уроке Ремзи нарисовал эту шелковицу и ягнят. Он рисовал их такими, какими они ему представлялись, и очень жалел, что не может цветными карандашами изобразить по-настоящему облака и воздух, а небо на белом фоне у него получилось совсем невсамделишным. Он подумал, что небо есть всюду, под ним — разные страны. И, хоть небо на всех одно, люди живут по-разному…

На веревке сушилась одежда Ремзи. И штаны, и носки, и рубашка почему-то выглядели сейчас смешно и нелепо…

— Поешь, деточка? — спросила Ребиш.

— Не хочется, мама.

— Ну хоть ложечку.

Ремзи приподняли и подложили ему под спину подушку. Зачерпнув из кастрюли чечевичной похлебки, мать принялась кормить Ремзи, но он проглотил несколько ложек и поморщился.

— Хочешь, сынок, завтра мама приготовит тебе ун хельвасы[29]?

Ремзи кивнул и чмокнул губами.

— А я тебе завтра конфет куплю. Ладно? Настанет день, когда ты выбьешься в люди, вернешься в деревню и зайдешь поздороваться с нашим хозяином, — дай аллах мне дожить до этого дня, чтобы навсегда забыть все мои горести! Пусть тогда увидят, какой сын у Камбера!

Ремзи перевел глаза на мерно тикавший будильник. Было четыре. Часы словно метили бег времени, отсчитывая каждое мгновение. "Тик-так, тик-так" — это билось сердце безмолвия. Время, пролетая над подушками, бледными лицами, лампой, стенами, над всем живым и неживым, уносило с собой частичку молодости, жизни и, протиснувшись сквозь щели в двери и окнах, улетало неизвестно куда. Люди, отгороженные от остального мира четырьмя стенами и низким потолком, сами того не замечая, отдавали времени ту частичку себя, которой уже было суждено состариться. Они постепенно расходовали себя, постепенно старели, постепенно умирали. И однажды, раздав остаток своей жизни на память нескольким близким, они навсегда покидали мир.

Ремзи снова уснул. Печь потухла, в комнате стало холодно.

— Затопить? — спросила Ребиш мужа.

— Затопи, затопи.

Ребиш наложила в печь хворосту, зажгла смолистую сосновую лучину. Хворост тут же воспламенился. На стенах заплясали тени. В комнате постепенно становилось теплее. Опять начался дождь, по окну застучали крупные капли.

Прислонившись спиной к стене, Камбер свертывал цигарку. Ночь выдалась тихая. Моросило. Халиль помешал в печке. Поблескивавшие, словно глаза, угольки покрывались пеплом и рассыпались. Халиль угрюмо глядел на золотые огоньки, тускневшие под серым пеплом, и на душе у него становилось еще тяжелее.

— Если так будет продолжаться, — сказал Камбер, — в деревне никого не останется. Кель Хасан уехал, Кёр Али уехал, Коджа Абдуллах тоже уехал. А теперь и Ал-тындыш собирается. Как говорят: потянулась нитка — носок распустился. Пустеет деревня, скоро от нашей Енидже одни развалины останутся.

Халиль погрузился в давние тревожные думы. Словно наяву, видит он перед собой безмолвный поток людей. Пустеют дома, двери открыты настежь. Навьючив на себя тюки с матрацами и одеялами, люди уходят, дороги забиты беженцами, уходят близкие ему люди, бредут вереницей, забрав с собой детей, собак, вшей. Дома, дворы, поля, в которых они бок о бок трудились, мотыжили землю, пели песни, даже цветы на окнах и герань в горшках на крышах — все сиротеет. В промозглой тьме томятся в одиночестве смирившиеся со своей участью камни, оконные рамы, бурьян… Ветер свободно гуляет по деревне, хлопая створками окон, скрипучими дверями… Халиль представляет себе, как на опустевшую деревню хлынет дождь. Мокрые дома, из-под осыпавшейся штукатурки торчат саманные стены, и все вокруг заштриховал дождь, никогда не кончающийся дождь…

Неожиданно Халиль заметил, что наступила тишина, привычный шум исчез.

— Дождь перестал, — сказал Камбер, поднялся и распахнул окно.

Тучи разошлись, кое-где поблескивали звезды. В комнату ворвался свежий воздух, запах дождя. Ночную тишину нарушили журчание стекавшей по трубам воды и звонкие удары последних капель.

Издали донесся призыв к полуночному намазу. Глухой голос Биби-ходжи то слышался отчетливо, то совсем пропадал. Подперев рукой подбородок, Ремзи в задумчивости слушал: голос Биби-ходжи вызывал у него странное чувство.

Камбер закрыл окно и переглянулся с сыном.

— Уроки учишь? Учи, учи!..

Ремзи снова углубился в учебник.

— Ну, я пойду, дядя, — поднимаясь, сказал Халиль.

— Посидел бы еще.

— Поздно уже.

— Ладно, иди! — не стала удерживать его Ребиш. — Только не забывай, о чем мы тут говорили.

— В деревнях на холостяков всегда косо смотрят, — сказал Камбер.

Это Халиль знал и без него. Конечно, ему самому надоело жить в хлеву, хотелось носить чистую сорочку, забыть о вшах, спать на белых простынях…

Халиль натянул сапоги.

— Скоро вернется сын Мусы, да и Омару, сыну Султан, пора появиться, — продолжала Ребиш. — Придут — считай, что Эмине тебе не видать. В дураках останешься. Лучше бы поторопился ты со свадьбой. Омар — парень не промах, не то что другие. Уж он не упустит такую девушку, как Эмине. Ей-богу, схватит ее в охапку — и в горы!

Халиль усмехнулся:

— Не так-то это просто.

— Кому не просто, а кому и просто.

— Ах, мать! Я хоть сейчас готов, да грехи не пускают. Какая девушка согласится войти в дом, где одни голые стены? Нужна постель, одеяло и еще много всякой всячины. А у меня совсем ничего нет.

— Дурья твоя башка! Да ты пальцем помани девчонку — прибежит. Ей нужен не дом, не барахло твое, а ты. Я, говорит, работать буду, землю грызть буду. Перетерпим, а самым необходимым обзаведемся. Вот как она говорит. Не обездоль, Халиль, девочку. Грех возьмешь на душу.

Халиль вздохнул.

— Разве я сам, мать, этого не хочу? Еще как хочу! Но проклятая нищета… Я знаю, как жить надо. А тут ведь даже на барабанщика денег не наскребешь.

— Тебя, Халиль, видать, свадьба пугает, — вмешался Камбер. — Так ведь можно без нее обойтись. Увези Эмине — и все тут.

— А потом что? На аллаха надеяться? Ладно, поздно уже. Ну, будьте здоровы! — И Халиль ушел.

Ребиш повернулась к Ремзи:

— Тебе не хочется спать, сынок?

— Нет, мама.

— Я все же постелю.

Ребиш взяла сложенную в углу постель, бросила матрац на пол. Запахло пылью. Заколыхались листы в тетради и в книжке.

Ремзи поглядывает на отца. В его памяти отец навсегда останется таким, как сейчас. Ремзи будет с грустью вспоминать об этих днях. Отец, мать, прохладная подушка, вода, стекающая по дождевым трубам, — все в эту ночь словно застывает в его глазах, обретая какой-то новый смысл. Ремзи слышит, как по двору, шурша ветвями деревьев, гуляет ветер. У отца сквозь распоротую на плече рубашку просвечивает тело. Мать расправляет одеяло.

На улице непроглядная тьма. Халиль идет, не разбирая дороги. В усталой голове роятся невеселые мысли.

И от этих мыслей, от редких тусклых огоньков в окнах, от хлюпающей под ногами грязи в душе Халиля рождается отчаяние — жизнь сломала его, раздавила. Одиночество, безнадежность… Халиль сам не понимает, что с ним творится.

Халиль остановился, глядя на видневшиеся в тумане очертания господской фермы. Вот хлев, в котором он прожил долгие годы, — ведь это его тюрьма, где он отбывал срок.

Тучи, проносящиеся над крышами, мерцающие в просветах облаков звезды заставляют Халиля по-иному взглянуть на окружающий его мир. Он словно проваливается в пустоту, и им овладевают противоречивые, путаные, непонятные чувства.

В трех шагах от него белеет камень, тот самый, памятный ему камень, на котором они часто сидели с Хыдыром. Халиль закурил, присел и задумался. Только теперь Халиль понял причину внезапной смерти своего товарища. Хыдыра убила вовсе не болезнь. Волю к жизни в Хыдыре поддерживала его любовь к Алие. А смерть пришла тогда, когда Хыдыра покинула надежда. И Халиль словно увидел его в темноте — вот он покашливает, склонив голову набок, лицо белое, как у мертвеца, и он что-то говорит глухим, проникновенным голосом. Халиль не слышит его слов, да и не может их услышать, но в душе понимает, что именно хочет Хыдыр сказать. Да, понимает, и от этого у Халиля возникает щемящее чувство, как будто он слышит хватающие за сердце звуки саза, или тоскливую песню, или жалобный плач ребенка.

— Ох, проклятый этот мир, безбожный мир!

Нет больше Хыдыра. Потускнела память о нем, и сам он ушел в вечное небытие вместе с любовью своей, мечтой и надеждой. В эту ночь под сенью темноты одиночество особенно мучило Халиля, словно его выбросили на улицу, как слепого котенка. И он брел неведомо куда, не находя дороги. Всюду его ждала та же жизнь, та же бесконечная тьма. Выхода не было.