— Все равно уйдет, непременно уйдет.

Эмине брала голубоватое от синьки белье и, встряхнув его несколько раз, вешала на веревку, наслаждаясь свежестью брызг-искорок, обдававших лицо.

Муса с Длинным Махмудом вели нескончаемую беседу, каждый раз возвращаясь к зиме и связанным с нею трудностям.

А вот Эмине любила зиму больше всех остальных времен года. Зимой не надо было ни мотыжить, ни собирать хлопок, ни мучиться от жары. Зимой Эмине усаживалась у очага, где горел кизяк или хворост, и в теплой, слегка пропахшей дымом и гарью комнате вязала, погружаясь в мечты. В ее мечтах оживали домики и тряпичные куклы, которых она мастерила в детстве. Изредка она представляла себе дом, где надеялась вновь обрести тепло, которое оставили в ее сердце игрушечные домики и тряпичные куклы, обрести счастье, которое они унесли с собой. В зимние ночи у Эмине зябли руки. Голубые от синьки руки и зимние ночи Эмине…

Халиль…

Отец рассказывал Мусе о благородстве Халиля и его душевной чистоте.

— Я Халиля знаю! — перебил его Муса.

Теперь в сердце Эмине, в самом глубоком тайнике, распускался дивный цветок: Халиль.

До ухода в армию Халиль был таким же худым, как она. Сейчас Эмине никак не могла вспомнить уже успевшее потускнеть в ее памяти лицо Халиля.

Халиль, Халиль, Халиль…

Эмине до позднего вечера не отрываясь смотрела на дорогу, по которой должен был возвращаться Халиль. Она поправила перед зеркалом волосы, кокетливо улыбнулась, наклонила голову в одну сторону, потом — в другую, но осталась недовольна, потому что казалась себе некрасивой.

В полутемной комнате все уселись на пол, каждый на свое место, и приступили к ужину. Вдруг Эмине замерла: ей послышался скрип колес.

«Едет!» — мелькнуло в голове.

На душе у Эмине было тревожно…

Мало-помалу приходя в себя от усталости, Сулейман с Дервишем сидели на камне и покуривали. Дервиш первым услышал скрип телеги.

— Едут, — сказал он.

— Интересно, как у него с той девушкой?

Показалась телега. Чем ближе она подъезжала, тем отчетливее становились видны два силуэта. Хыдыр курил. Халиль правил мулами.

— Плохи, видать, дела, — произнес Сулейман, и они с Дервишем пошли открывать ворота.

— Селям алейкюм! — поздоровался Халиль.

Телега остановилась у амбара. Хыдыр молча соскочил, распряг мулов и загнал их в хлев. Халиль посмотрел ему вслед.

— Что стряслось, племянник? — тихонько спросил Сулейман.

— А что?

— У Хыдыра как?

— Что как?

— Ну, повидался он?

— С кем?

— Да с той девушкой, с кем же еще?

— А я почем знаю?

Дервиш принес фонарь и повесил его на гвоздь. Затем открыли амбар, стали таскать мешки с мукой.

— Ну что? — спросил Дервиш Сулеймана.

— Плохо дело. Стряхивая с себя муку, к ним подошел Халиль.

— А где Мухиттин?

— Лежит.

— Заболел, что ли?

— Понос у него.

— Что-то всех в последнее время несет, — заметил Дервиш.

— Так ведь дело к зиме идет, — пояснил Сулейман. Халиль набросил шинель и пошел в кухню. Там было темно.

— Мухиттин-аби! Что с тобой? Заболел?

— Это ты, Халиль? Уже приехал? — удивился Мухиттин.

— Как видишь.

Халиль шел, осторожно пробираясь в темноте.

— Дервиш забрал фонарь и до сих пор не принес. Ну, где мои конфеты? — спросил Мухиттин.

— Сейчас скажу. Но ты, ей-богу, не поверишь.

— Забыл небось?

— Да не забыл, нигде их нет. В две лавки заходил, ей-богу. Сказали, кончились.

— Невезучий я, брат. А был бы везучий — девчонкой родился бы. Поел, попил — и на боковую. Как там Хыдыр?

— Не знаю.

— Знаешь, хорошо знаешь!

— Поесть найдется?

— В котле похлебка осталась. Ну говори, свиделся он с ней?

— Не знаю. А миски где?

— Возле плиты.

Халиль взял миску. Вдруг в кухне стало светло, и на стенах и потолке зашевелились потревоженные тени. Это вошел Дервиш с фонарем.

— Наконец-то! — обрадовался Мухиттин.

— Что может, братец, сравниться со светом?

— А Хыдыра почему не видно? — спросил Халиль.

— Не знаю. Когда я шел сюда, он сидел и курил.

— В хлеву?

— Да.

— Схожу-ка я к нему! — сказал Халиль и, поставив на стол миску, вышел.

— Ну что, Мухиттин, перестал ты животом маяться? — поинтересовался Дервиш.

— Дервиш, ты свою мать любишь?

— Разве можно мать не любить, брат, зачем ты спрашиваешь?

— Не знаю, Дервиш. Видать, помру скоро, все мать вспоминаю…

В хлеву было темно. Чтобы привыкнуть к темноте, Халиль немного постоял у дверей. В углу, где было место Хыдыра, поблескивал огонек.

— Хыдыр! — позвал Халиль.

— Я здесь, брат.

— Ужинать будешь?

— Не хочется.

— Ты же ничего не ел.

— Так мне тяжко, Халиль, так тяжко, что и сказать трудно.

Халиль подошел к нему. Рука Хыдыра с зажатой в пальцах цигаркой лежала на лбу, глаза были задумчиво устремлены в потолок. Халиль старался рассмотреть в темноте лицо Хыдыра. Наконец тот нарушил тягостное молчание и тихо позвал:

— Халиль…

— Что?

— Я должен тебе кое-что рассказать. Только смотри, никому ни слова.

— Зря беспокоишься, брат.

Хыдыр вздохнул, приподнялся на локте и спросил:

— Мы тут одни?

— Одни. Может, зажечь фонарь?

— Зажги, если хочешь.

Халиль зажег фонарь. Тусклый огонек осветил хлев.

— Как ты думаешь, сколько мне лет, Халиль?

— Ну, лет сорок.

Хыдыр горько усмехнулся.

— Мне тридцать два. Это скитания по чужбине так меня измотали. Тридцать два года прожил на свете, а один как перст, даже не на кого опереться в этом огромном мире. Фу ты, черт, снова весь взмок…

Он вытер со лба пот.

— Здесь душно, Халиль, или это мне кажется?

— Нет, здесь и в самом деле душновато.

— Покурим?

— Давай.

— Садись поближе. Так сподручнее будет разговаривать.

Халиль сел рядом. У Хыдыра голос дрожал от волнения, казалось, он подавляет слезы.

— Несчастный я человек, Халиль. Не знаю даже, как тебе рассказать… В общем, полюбил я дочь одного бедняка, да так полюбил, что, наверное, сам аллах удивляется. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, слушаю.

— Дело мое дрянь, Халиль, И выхода никакого, это уж точно.

Хыдыр то и дело вытирал пот, дышал тяжело, с присвистом.

— Полюбил я ее, горемычную, всем сердцем. И она меня полюбила. Уже семь лет за их семьей таскаюсь. Куда они — туда и я. Вот и сегодня ездил в Юзбаши, потому что они там. Ты, наверно, знаешь ее. Это Алие, дочь Чандыра Мустафы.

— Как не знать? Они у нас здесь жили.

— Верно. Напал я на их след и приехал сюда. А они — на тебе! — в Юзбаши переселились! Вот и езжу теперь туда. Говорили мы с ней нынче. И знаешь, что она мне сказала? Ох, Халиль! Если, говорит, ты мужчина, уведи меня, а если нет, тогда жди — я сама тебя уведу. Так и сказала. Как же такое стерпеть?! Как выход найти?

— Чего же мы ждем? Давай увезем ее?

— А ты пойдешь со мной?

— Еще спрашиваешь? Да я жизни не пожалею! Скажешь: сегодня — пойдем сегодня! Скажешь: завтра — значит, завтра! Думаешь, я шкуру свою пожалею?

— Они, Халиль, мои земляки. Алие я помню еще сопливой девчонкой, Ушел я из родных мест, а через три года ненароком встретил их около Джейхана[8]. Они безземельными были, вот и переселились туда. Посмотрел я на Алие: выросла она, такой красавицей стала! И полюбил ее, с первого взгляда полюбил.

— Ну давай увезем твою Алие!

— Увезти — дело нетрудное. Видит бог, я украл бы Алие, даже если бы ее целая армия стерегла. Не боюсь я ни братьев ее, никого. Но куда я ее приведу? К кому? Денег у меня — ни куруша. Угла своего нет, ничего нет. Что же мне делать, брат, посоветуй!

Халиль задумался, потом беспомощно посмотрел на Хыдыра:

— Если надо — душу тебе, брат, отдам, а вот посоветовать ничего не могу.

— Что же мне делать?

Халиль опустил голову.

— У тебя, Хыдыр, и знакомых никаких нет?

— Нет, никого нет.

— И у меня нет.

Они помолчали.

— Сам ты, Хыдыр, что думаешь?

— У меня только один выход: увести Алие в горы. Если погибать, так вместе.

— В горы? В такую-то пору? Ведь это верная смерть. Пожалей свою молодость, брат!

— Какая там молодость! Только горы могут укрыть нас с Алие! Только горы!

— А что если обратиться к дяде Камберу?

— Да он сам ютится с женой и сыном в тесной халупе. Спать-то им где-нибудь надо. Нет, на такое я не пойду.

— Но может, он что-нибудь посоветует.

— Вряд ли.

— А я с ним поговорю.

Халиль встал и вышел. Камбер с Али Османом развели под навесом огонь и беседовали, дожидаясь, пока в маленьком чайнике вскипит вода.

— Приехали? — спросил Али Осман.

— Приехали, дядюшка, — сказал Халиль и сел рядом с ними.

— Вчера вечером, — заговорил Камбер, — я тебя, Халиль, обидел. Не сердись на меня, родной. Не хотел я, ей-богу. Но ладно, хватит про это. Скажи, что нового у Хыдыра.

— Говорил он с девушкой.

— Да ну? И что она сказала?

— Сказала: уведи меня, и делу конец!

— Вот это да!

— Так прямо и сказала. Если ты, говорит, мужчина, то уведи меня, а если нет — тогда жди, я сама тебя уведу.

— Ей-богу, позавидуешь Хыдыру. Слыхал, Камбер?

— Да. Это она верно сказала.

— Вот она какая, беззаветная любовь! — сказал Али Осман.

— Шутка ли — семь лет! И это в наше время, — проговорил Камбер.

— Теперь он непременно ее уведет! — заявил Халиль.

— Уведет? — переспросил Камбер.

— Уведет, раз вбил себе в голову, — сказал Халиль.

— Легкомысленный этот Хыдыр, — покачал головой Али Осман. — Увести-то уведет, а куда приведет?

— В горы.

— Зимой? — изумился Камбер.

— Рехнулся он, что ли?

— Говорит, это единственный выход.

— Не иначе как нарочно решил сгубить себя, — сказал Камбер. — Он ведь и без того болен.

— То же самое и я ему доказывал. Как можно, спрашиваю, когда зима на носу? Не сегодня-завтра в горах снег выпадет, замерзнете там.

— Нужно было сказать: на верную смерть идете.

— И это я ему говорил. Слушать не хочет. Нет, говорит, у меня ни друзей, ни родных, никто горю моему не поможет. Или, говорит, уведу ее в горы, или руки на себя наложу.

— Руки на себя, говоришь, наложит? — переспросил Али Осман.

— Ей-богу, спятил парень, — сказал Камбер.

— На то она и любовь, брат мой. Безумным может человека сделать, слепым.

— Видать, и ты, Али Осман, был так же сильно влюблен, — съехидничал Камбер.

— Был ли, не был, а о любви всякого наслушался.

Чайник кипел, из носика шел пар. Камбер бросил в кипяток горсть сухой мяты и сказал: