Глава 7

Ночь приходит неслышноНа лапах кошачьих,Ветром теплым чуть дышитИ дождиком плачет.Стрелка прыгает резвоПо кругу, по кругу.Я лежу один.Трезвый.А по правую руку…Только белая простынь,Только стенка шершава,Только времени поступьДа свет лампы усталый.

Куда крестьянину податься? Иванов в очередной раз посмотрел на часы, равнодушно тикающие на стене, на солнечные зайчики, прыгающие по книжным полкам, играющие на застекленных дверцах и сверкающей полировке секции. Пора вставать. Он не выспался, несмотря на непривычную тишину в маленькой квартирке. Алла еще вчера увезла Ксюшу к теще на дачу. Сегодня воскресенье. Обещал же поехать — помочь с весенне-полевыми работами, но опять не получилось. Сначала затянувшиеся проводы ленинградцев, потом поиски опоздавшего на поезд Тышкевича, забывшего про время в объятиях пышной блондинки-буфетчицы из «Драудзибы». Хорошо хоть что кассеты с отснятым материалом были у Леши, а не то вся работа пошла бы коту под хвост — ведь сумку свою Толик забыл, набравшись при расставании с Анитой и умудрившись потеряться по дороге на вокзал. Очнулся он ночью — в Вагонном парке, в пустой электричке. Кое-как добрался до Смилшу, 12, хорошо хоть Иванов предупредил ночного дежурного, что пропавший Тышкевич может там объявиться.

Так и случилось. Дежурный впустил под утро чуть живого ленинградца в контору, отпоил чаем и позвонил домой Иванову, дескать, нашлась пропажа. Поэтому с утра пришлось вместо дачи ехать на службу. Надо было купить Толе билет, накормить и напоить аккуратно пивом, проследить, чтобы снова не ушел в загул на «свежие дрожжи». А вечером усадить в поезд и отправить домой, наконец.

Алексеев, озабоченный судьбой отснятых материалов, крайне важных для Интерфронта, выслушав отчет Иванова о проделанной совместно с ленинградцами работе, настоял на его срочной командировке в Питер и участии в монтаже цикла передач о перестройке в Латвии. Тянуть было нельзя, эфир первой части «Рижской весны» был анонсирован в программе на конец следующей недели, поэтому Валерий Алексеевич и остался дома один, намереваясь выехать в Ленинград в воскресенье вечером. Короче говоря, теща опять пролетела и теперь наверняка читает Алле нотации по поводу в конец отбившегося от семьи мужа.

Всю ночь Иванов, обычно засыпавший почти мгновенно, ворочался на диване, вставал курить, пытался даже читать, вытягивая наугад книги с тесно забитых полок, но все тщетно. «Мысли всякие» его посещали, крутились в голове, не давали отключиться и выспаться, пользуясь случаем, сразу за всю утомительную неделю. Опять все наслоилось, перемешалось, столкнулось друг с другом. Тут и съемки, и Таня, и ссора с Аллой по поводу очередного «ночного дежурства» на службе. Мать звонила и накручивала сыну хвост после того, как Алла ей нажаловалась, что муженек опять не ночевал дома. Дел накопилось за время пребывания здесь ленинградцев, и за все шеф спросит.

«Надо позвонить Петровичу и попросить проконтролировать типографию, пока меня не будет… И Васильева заставить размножить кассеты с документальным фильмом для агитаторов… И…» — Звонок телефона в прихожей заставил размякшего и уже снова засыпающего Иванова подняться.

— Слушаю.

— Валера, привет! Сейчас машина за тобой подъедет из гаража ЦК, потом заберете меня на Смилшу, я сейчас камеру собираю, и поедем по взрывам опять.

— Ну вот, воскресенье началось… Что там и где?

— Памятник Ленину напротив Совмина, офицерское общежитие семейное около парка «Аркадия» и комендатура гарнизонная.

— Жертвы? Кто-нибудь пострадал?

— Легкораненые только. В общежитии чудом ребенка не убило, дверь взрывной волной на детскую кроватку опрокинуло, а потом уже потолок сверху посыпался. Ладно, подробности на месте уточним. Памятник чуть попортили сзади, взрывная волна ушла вверх — выстоял Ильич. Зато стекла вынесло и в Совмине, и в угловом доме напротив. Микрофон, кстати, у тебя оставался?

— Да, Саша, я возьму. Я сегодня еду в Питер, на студию, так что материал надо будет срочно скопировать, а исходники я заберу с собой.

— Отлично. В ЦК обещали, кстати, что прокомментируют это дело…

— Мне, Саша, на комментарии ЦК насрать, ты уж извини. Мне нужны будут пострадавшие в офицерской общаге и комендант Рижского гарнизона. А насчет Ленина я сам прокомментирую, в кадре. Почему машина, кстати, не наша?

— Потому что мне о взрывах дежурный из ЦК позвонил. И я попросил у него машину, чтобы быстрее.

— А почему дежурный тебе звонит? Ты у них в кадрах, что ли?

— Слушай, Валера, давай потом будем с тобой собачиться. Ты что не знаешь, что у них снимать некому?

— Вот именно, знаю. Ладно, давай дело делать. Не копайся только, пожалуйста, как обычно. Мне еще собираться на поезд сегодня, между прочим!

— Иди ты, Иванов, знаешь куда?!

— Знаю, Александр Васильевич, знаю. Потом об этом поговорим! Валерий Алексеевич швырнул трубку и выматерился в сердцах.

Васильеву в ЦК как медом намазано! Знает, что ни Алексеев, ни сам Иванов терпеть не могут его стремления лишний раз посотрудничать с Рубик-сом и закрепиться там. Но Лопатин Сашку прикрывает, и тот этим пользуется. Только не в интересах Интерфронта, а в чьих интересах?… Не зря Сворак под Васильева яму роет, ой не зря! Вот ведь земляк вроде, из Туркмении приехал, и мужик душевный, и поучиться у него есть чему. Но запутки эти его с дерьмократами, да с партией — уже вот где сидят! И людей нет! Было бы кем — давно бы уже заменил. А некем! Эх! Опять пропал день!

Осколки битого стекла, растерянные, наспех одетые женщины, плачущие дети, вывороченные взрывом двери на лестничной площадке, перевернутая мебель, трещины в стенах, осыпавшаяся штукатурка. Офицеры, злые как собаки — на перестройку, на собственное начальство, на сукиного сына генсека, на латышей, в конце концов; готовые стрелять за свои семьи во все, что движется и знающие, что не будет такого приказа. И твердо знающие про себя, что не смогут стрелять без приказа.

Иванов вспомнил недавний пикет офицеров перед Домом политического просвещения, где проходила встреча республиканского руководства с очередным партийным визитером из Москвы. Офицеры выстроились в ровные шеренги перед ДПП с плакатами: «Нам оставили только одно право — умереть за Родину!» Подполковники, майоры, капитаны. Суровые, злые лица. «Оккупанты», стоящие в пикете с требованием соблюдения прав человека!!! Аллес песец!

— Саша, поехали теперь в комендатуру!

— Нет, сначала к памятнику, а то свет уйдет.

— Ладно, давай.

Собираться пришлось наспех. Оригиналы отснятого материала, все на VHS, хорошо хоть «горяченькое» не только на «Бете» принимают… Бутылка бальзама для Болгарчука, конфеты для Леньковой — жены Украинце-ва и для Светки Хачиковой, блок черной «Элиты» Тышкевичу, блок «Мальборо» от Алексеева для всех — пачку тому, пачку этому. Свежие номера «Единства» и «Атмоды»… «Все, пора выкатываться! Перекушу в поезде! Э-э-э-э-э! Записку Алле написать, что ли?»

«Аля, я уехал! Со студии позвоню, скажешь, что привезти! Деньги оставил, где всегда.

Передай Киске, что я ее очень люблю! Целую! Папа».

В тамбуре накурено, хоть топор вешай! Валерий Алексеевич поморщился, открыл дверь в лязгающий железом переход между вагонами, чтобы хоть чуть-чуть протянуло сквознячком, и сам закурил с наслаждением. Поезд набирал ход, за мутными окнами, покрытыми выпуклыми струйками весеннего ливня, сгущалась темнота. Денег на вагон-ресторан было жалко, а перекусить на вокзале так и не успел. От курева уже тошнило, но и без сигареты тоже никак. Откинутая крышка переполненной железной пепельницы на стенке тамбура противно дребезжала. Жизнь продолжалась, но жрать все-таки хотелось просто нечеловечески.