— Ты стихи любишь?

— Стихи? — переспросила удивленная Надя. — Конечно! Кто же не любит стихов? Это музыка слов.

— Знаешь, я очень люблю Тютчева. У него есть одно стихотворение, называется оно «Люблю глаза твои».

— Ну, и… что?

— Раньше я не совсем понимал слова:

Мне по глупости казалось, что «огнь желанья» должен быть радостным, торжествующим, сияющим. Сегодня я узнал, он действительно угрюмый, мерцающий, сосредоточен весь в себе…

— Что ты говоришь, опомнись! — возмутилась не на шутку обиженная Надя. — Замолчи немедленно! Клятвенно заверяю тебя, больше тебе не представится случая!

— Но ты же любишь повторять слова романсов!

— Но не смотреть на «огнь желанья», вспоминая слова романсов, я с Богом говорю. Понятно?

— А я земной, до разговоров с Богом не допущен! — сокрушенно, как бы извиняясь, сказал с виноватой улыбкой, Клондайк, в которой Надя без труда почувствовала иронию и обиделась.

— В таком случае, — сказала она, притягивая его к себе за распахнутые борта полушубка, — тебе следует избрать более подходящий и доступный объект для изучения: например, шмоналок!..

Клондайк осторожно снял ее руки со своего полушубка.

— Что мне теперь делать, скажи? Продолжать выслушивать тебя или уйти?

Надя поняла, что в своей необузданной ревности занеслась, сама не зная куда, и оскорбила его. Но бес не унимался, и она ответила:

— Я могу только сказать тебе, что бы я сделала на твоем месте.

— Что?

— Обиделась бы и ушла.

Клондайк надел шапку и направился к двери.

«Нельзя, чтоб он ушел!» — заволновалась Надя. «Недалеко уйдет», хихикнул бес. В тамбуре она все же догнала его.

— Я сказала, что я бы оскорбилась и ушла, это вовсе не значит, что и ты так должен поступить.

— А как мне посоветуешь? — и тотчас вернулся следом за ней в хлеборезку.

Надя прошла к окну, и, слегка раздвинув занавески, посмотрела на огоньки вахты и дальше, за вахту, где перемигивались и дрожали в вихрях танцующих снежинок фонари кирпичного завода. Там во всю мочь работала ночная смена: горячие цеха, выгрузка, погрузка, формовка и конвейеры.

— Что я могу ответить тебе? — помолчав недолго, сказала Надя. — Тебе, вольному и свободному. Ты можешь обидеться и уйти, если вдруг тебе покажется обидным то, что я скажу. А то, что скажешь ты, любую твою насмешку, я должна выслушать, мне некуда деваться, я рабыня!

— Прошу тебя, Надя… — перебил ее Клондайк.

— Но у меня есть защита! — горячо продолжала она. — Держаться от тебя подальше, гражданин начальник! И запомни! Ни тебе, ни кому другому никогда, никогда я не стану временной забавой, а если такое и случится против моей воли, я убью себя! Я не буду жить! Больше она не выдержала и от великой жалости к самой себе расплакалась навзрыд.

Потом они еще долго, до самого подъема, стояли в тамбуре, завернувшись в полы его полушубка, изводя друг друга недоступной близостью, и расстались как влюбленные, но не любовники.

Коза ходила за завтраком к концу раздачи и приносила полный, доверху, котелок, обильно политый каким-то жиром, и, если давали рыбу, то не три, как положено, а целых четыре кусочка. Как ей это удавалось, секретом не было: после раздачи завтрака Коза ходила в столовую и помогала уборщице и посудомойке мыть посуду, столы и пол. Иногда в хлеборезках просыпалась совесть и они, смущенные и пристыженные, в один голос увещевали Козу не ходить побираться».

— Девочки мои! — оправдывалась Коза, качая лысой головой. — Мне ведь нетрудно часок-другой поработать, хочется тоже внести свою лепту в общий котел. Вот ты, Надя, добрая, и я тоже хочу быть доброй.

— Я тоже хотела бы, — сказала мрачно Валя.

— Посмотри на себя, ты таешь изо дня в день, а почему? — продолжала Коза. — Глаза запали, под глазами синяки, что с тобой? Какой недуг тебя грызет?

— Вы спите ночью, когда я ухожу? Ведь до подъема можно поспать! — строго спросила Валя.

— Мне снятся тяжелые сны, меня мучают кошмары, — заплакала Надя, стыдясь своей лжи, и еще оттого, что нужно было скрывать и таить в себе свою любовь. Ей казалось, эти политические такие суровые, никогда не поймут и не оправдают ее. Для них он был враг, режимник!

— Плохо, что нет у вас ни Бога, ни религии.

— Один «бес», — тяжело вздохнула Коза.

— Сам дьявол с усами заменил вам его, апостолов — шайка убийц и воров, а иконы — их портреты.

— Замолкни, Валя, прошу! — взмолилась Надя.

— У нее все впереди, она придет к Богу, это неизбежно, мы все были такие и верили только в призрак «коммунизма», который ходит по Европе, а к нам не идет.

Когда Валя вышла на минуту в тамбур выплеснуть воду, Коза шепнула:

— Я твой сон румынке-гадалке рассказала, она настоящая ведунья. Это она Еве Браун нагадала, что та на весь мир знаменита будет.

Надя знала, кто такая Ева Браун, но сейчас ее интересовала только собственная судьба.

— Что она сказала? — быстро спросила она, оглядываясь на дверь.

— Сказала, что плохой! Получишь удар там, где ждешь радость.

— Никакой радости я и не жду, — мрачно сказала Надя.

— И еще она добавила: «Сто лет вам радости не видеть, а пребывать в горестях и смуте, народ-цареубийца!»

Клондайк в свое дежурство, делая обход зоны с надзирателями, мог видеть Валю, когда та искала дежурняков, чтоб ей открыли барак и уже точно знал, что ее напарница оставалась одна. Но ему хотелось видеть Надю не только в свое дежурство, каждый день, всегда, а это было небезопасно.

Надя просила его не рисковать, но он отвечал ей шуткой:

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — и, сияя улыбкой, заявился в тот же вечер в дежурство Горохова.

«Ишь возрадовался, не боится, опер попутает, погоны сдрючит, а меня к блатнякам шуганет», — сердито подумала Надя и поспешно застегнула свой халат — свиной чехол до самой верхней пуговицы, затем, встала по стойке «смирно, входит начальство!» как и полагалось зечке в Речлаге, нарочно подчеркивая, она — заключенная, он — офицер охраны.

— Ты ошиблась, моя любимая, халат надо снимать, работа закончена. Разреши помочь тебе, — весело сказал Клондайк.

Надя отстранилась и слегка шлепнула его по уже протянутой руке.

— Это вы ошиблись, гражданин начальник! — сказала она недовольно, явно не одобряя его действия. — Когда вы входите, надо срочно надевать телогрейку, а сверху еще бушлат. Жаль, что нет ЧТЗ,[9] а то и их не мешало бы, колени прикрыть!

— Чем же я так испугал тебя? — спросил, с притворным недоумением, Клондайк, отступая от нее на шаг.

— Все, Саша! Я твердо решила, поцелуи и объятья отменяются.

— И за что же мне такое наказание?

— Просто я поняла, что за этим следует.

— Вот и отлично! Не понимаю только, чем же это плохо, то, что за «этим» следует? — воскликнул Клондайк.

Надя тотчас уловила иронию его слов.

— А то, что от таких поцелуев дети получаются! — покраснев, заявила она и быстро отвернулась, сообразив, что в запале сказала не то, что нужно.

— Что? Я не ослышался? Повтори, пожалуйста…

— Я сказала, что от таких поцелуев дети рождаются, — упрямо, с досадой повторила Надя и сердито передернула плечами, глядя, как Клондайк заходился от смеха. — Развеселился! Ишь, зубы, как у крокодила, полна пасть!

— Ты уморишь меня, любимая! Я-то знал другое… Конечно, ты учила биологию позже меня, возможно, изменилось…

— А ты что знал, с ветра?

— Нет, зачем же! Ну, скажем, аист принес или в капусте найти можно, если поискать! — произнес, давясь от смеха, Клондайк, но не удержался и упал на колченогий табурет.

— Прекрати сию же минуту говорить гадкие пошлости! — гневно закричала Надя. — Это подло!

«Поддай пошляку» — шепнул бес.

— Конечно, я подлец! — искренне согласился пристыженный Клондайк, взглянув в ее разгневанное лицо. — Подлец! Я обольщаю ребенка, который еще не знает, что такое любовь, да еще говорю черт знает что! Прости меня!

9

«Чуни ЧТЗ», зеки называли безразмерные, стеганые сапоги, брезентовые или матерчатые, на резиновой или кордовой подошве, они завязывались мотузками у самых ляжек, чтоб не съезжали вниз во время ходьбы. Слово ЧТЗ — Челябинский тракторный завод — ясно указывало, что эта изящная и удобная обувь имеет поразительное сходство с тракторами Челябинского завода, не только внешнее, но и по проходимости.