Но северянина мало занимали местные вендийские божки. Больше всего он беспокоился теперь о Зире, смелой чумазой девочке-сироте.

Женщина, бывшая матерью Зиры, маленькой девочки из селения на болоте, пожертвовала собой, чтобы спасти Конана и остальных людей от демонов-ракшасов, страшных созданий, призванных Черной жрицей из преисподней, чтобы держать в повиновении рабов, выращивающих лотос.

И хотя люди, уцелевшие и освобожденные от власти демонов и файнагов, обещали киммерийцу заботиться о девочке, северянин мало поверил их словам.

Мать девочки, странная женщина, слишком много знала о мире ракшасов и даже, по необъяснимой прихоти богов, ухитрилась породить существо, детеныша от одного из них. Детеныша Конан зашиб невзначай, демонов истребил, но лишь благодаря самопожертвованию этой женщины, а вот Зира…

— Память людская коротка — думал северянин, ковыряясь в зубах и не оглядываясь, чтобы не видеть надутой физиономии Рахмата — О том, что мать Зиры спасла их, пожертвовав собой, люди забудут очень быстро, а вот о том, что девочка, дочь женщины, имевшей связь с демоном, хоть и не по своей воле, будут помнить всегда!

К тому же у Конана было предчувствие, что девочке грозит беда, а он, варвар, привык доверять своим инстинктам.

Рахмат стремился во дворец. По мнению северянина, к нему вернулось прежнее безумие. Туранец ни на мгновение не покидал юную девушку, пользуясь всяким предлогом, чтобы остаться с ней наедине.

Варвар вначале посмеивался над пылкими чувствами аграпурского воришки, но юноша лишь сверкал на киммерийца черными глазами и скрипел зубами, когда насмешки северянина становились особо язвительными.

Девушка вела себя безупречно, но томные взгляды из под длинных ресниц, изредка роняемые ею на молодого туранца, могли доконать кого угодно, даже опытного сердцееда, а ведь Рахмат, по мненению Конана был всего-навсего мальчишкой, пусть и рано повзрослевшим.

Княжна, узнав о нелегкой судьбе малышки, пообещала киммерийцу позаботиться об ее устройстве и взять девочку во дворец.

На сколько понял северянин, отец Зиры считал себя вдовцом и, скорее всего, недолго горевал, потеряв жену. А чужих детей воспитывать мачеха, навряд ли захочет.

На закате второго дня, путники достигли цели утомительного пути.

Наученный горьким опытом северянин, обмазывал свое тело липким пометом птицы цацы, и тем самым избавился от укусов огромных комаров, буквально роями преследовавших их в джунглях. От мерзких кровопийц не было спасения. Конан не раз проклинал проклятых тварей, говоря, что десяток тигров были бы предпочтительней, чем стаи зудящих насекомых.

Гури, не смотря на уговоры Рахмата и заверения северянина, наотрез отказалась мазаться противным месивом и постоянно чесалась.

Лицо девушки вскоре распухло, она побледнела и уже не казалась такой красивой.

Когда терпение киммерийца истощилось окончательно, ваврвар попросту стащил вздорную девицу со слонихи и вывалял в грязи, тщательно растирая птичье дерьмо по открытым частям тела.

Девушка, увидев свое отражение в водах крошечного озерца, пришла в неописуемый ужас, но наемник, тщательно следил за тем, чтобы Гурии не смела умываться. Платье девушки, некогда нарядное, пришло в полную негодность, волосы растрепались, лицо превратилось в маску из грязи.

Впрочем, пыл Рахмата данная метаморфоза ничуть не охладила. Он по-прежнему ни на шаг не отходил от Гури, страдая от ее дурного натроения, изображал преданного рыцаря, верного прекрасной даме и всячески тем смешил северянина.

.. Вдали показались расчищенные под пашню поля. Джунгли нехотя отступали, прерывались, сменяясь растениями культурными и знакомыми. Издалека запахло печеным хлебом и жильем.

После утомительных переходов по влажным и жарким джунглям, северянин был рад и такому, пусть бедному поселению вендийцев. Заполненные кровожадными файнагами храмы, темные подземелья и сумасшедшие жрицы успели несколько поднадоесть и могучему воину и его спутникам. Конан рассчитывал слегка передохнуть в селении Зиры, затем, приведя в порядок себя и княжну с туранцем, двинуться в столицу Вейнджана, где, как он был уверен, Вайомидис с нетерпение ожидает их возвращения.

Но, о подобном приеме не помышлял никто, а уж княжна, так та, меньше всех.

Зоркие глаза северянина заметили странное сооружение на самом краю селения.

Лицо Конана напряглось и отяжелело. Огромные вязанки хвороста, беспорядочно нагроможденные в большую кучу и толпа возбужденных людей — от всего этого бывалому наемнику стало не по себе. Люди что-то громко орали, выкрикивали слова, потрясая кулаками. Громко плакали дети и визжали женщины.

Путников, которые появились из джунглей, не заметил никто, хотя белая слониха и девушка на ее спине, были видны издалека.

…. — Ракшаска! Ракшаска! — вопила толпа, агрессивная и возбужденная — Сжечь ее, сжечь ведьму! Смерть ей, смерть!

Киммериец незаметно протиснулся в первые ряды беснующихся людей. Вендийцы только косились на огромного воина, одетого в лохмотья и странно пахнущего, но покорно раздвигали плотные ряды, уступая место неведомому великану.

Северянин вытянул шею, пытаясь прояснить, чтоже там происходит и у кого можно узнать о Зире, а когда уяснил, то пришел в ярость и еле сдерживался, чтобы не начать крушить мечом направо и налево.

Толстый, обряженный в желтые одежды, чистые и легкие, по всей видимости из дорогой ткани, жрец, служитель Асуры, величаво вышагивал впереди странной процессии. Его важную особу сопровождали два воина в кожаных доспехах, деревенские стражники, как быстро догадался киммериец. Третий, здоровенный детина, тянул за собой упирающегося и визжащего от страха ребенка. Девочку. Босые ноги несчастной взбивали клубы пыли, но упрямый стражник, повинуясь приказу жреца, упорно тащил девчонку за собой, медленно, но неуклонно приближаясь к месту, где была навалена большая куча хвороста.

Следом за жрецом, униженно кланяясь, шла пара людей, мужчина и женщина. И, если мужчина показался Конану не на шутку опечаленным, то женщина, не смотря на покорно согнутую спину, радостно поблескивала темными глазами, всякий раз, когда смотрела на худенькую спину перепуганного ребенка.

— Родители, Нергала им в печенку! — выругался северянин — Не зря, значит, я так торопился!

Между тем жрец, приблизившись к будущему костру, властно взмахнул рукой и стражники, выставив копья, прошлись по кругу, оттесняя толпу, словно опасаясь, что кто-нибудь из селян рискнет освободить несчастного ребенка. Третий стоял, больно стиснув огромными пальцами узкие плечи девочки и зыркал по сторонам глазами. По его звероподобному лицу блуждала глумливая улыбка. Здоровенному детине, ничуть не было жаль маленькой девочки. К тому же, жрец говорил, что убийство ракшаски угодно Асуре.

— Ракшаска! Ракшаска! — как видно, опасения жреца Асуры были лишены оснований. Девочку, обвиненную в колдовстве, спасать никто не торопился. Наоборот, люди, живущие в селении, пришли поглазеть на казнь. На то, как сожгут маленькую ведьму, которой всего-то и было лет шесть-семь от роду.

Жрец поднял пухлую ладонь и, расправив наряд, прокричал:

— Именем Асуры Всеблагого и госпожи нашей, раджассы Марджены, да хранят ее Высокие боги, мы, ныне предаем суду правому колдунью Зиру, обвиненную в связи с демонами, порче и колдовстве. По ее вине на наше селение обрушились многие беды и напасти….

— Ах ты, жирная старая моль! — не выдержал северянин и, расталкивая локтями толпу, начал приближаться к жрецу — Брехливая пасть твоя полна ядовитых гадюк, мерзавец! Да я тебя в порошок сотру, жаба крысомордая!

Узрев перед собой, невесть откуда взявшегося чужеземца, яростного и синеглазого, жрец, разом сникнув, жалобно пискнув, попятился, норовя спрятаться за спины стражников, но, те, в свою очередь, ошалев от страха, ведь вид гневающегося северянина мог привести в панику и более храбрых людей, медленно отступали, выставив перед собой копья, словно надеясь отогнать ими нежданного противника.

— Конан! — радостно завопила Зира и рванулась к северянину, но крепкий стражник, менее пугливый, чем пара его товарищей, потянул девочку к себе, почти разорвав на несчастной платье.

— Отпусти ребенка, скотина! — почти ласково попросил северянин — Отпусти, добром прошу, а иначе, я тебе кишки выпущу и собакам скормлю!

Стражник, чья отвага закончилась, как только он узрел огромный, тяжелый меч северянина, нерешительно оглянулся на жреца, но тот, несколько придя в себя за широкими спинами оставшихся вояк, воздев руки к небу, завопил:

— Чего ждешь? Хватай ведьму и тащи ее на костер! Люди, не слушайте чужеземца! Гнев Асуры обрушится на ваше селение — дети ваши заболеют, женщины останутся бесплодными, падет скот и урожай на ваших полях пожрут мыши! Гоните прочь, отродье ракшасов! Это они, искусители, пришли дабы смущать умы ваши лукавыми речами и спасти от заслуженной кары эту дочь демоницы! Сжечь ее, сжечь на костре!

Людская толпа взревела, громко и одобрительно и северянин понял, что пришло время пустить в ход свой верный меч. Ему ужасно не хотелось убивать глупых и покорных селян, поддавшихся на хитрые речи жреца, но и отдавать Зиру, да и остальных своих спутников на растерзание озлобленной толпе, он не собирался.

— Остановитесь немедленно! — звонкий девичий голос, юный, но в тоже время властный, привыкший отдавать приказания, прозвучал подобно грому среди ясного неба — Пошли прочь! Оставьте ее!

Белая слониха, незамеченная до сих пор — удивился северянин, выступила вперед, неся на своей спине, важно восседающую в плетеной беседке, Гурии.