Девушка из гостиницы

Град принял странникаИ включил свои фонтаныДевушке работавшей в гостинице прислугой за всеОн был неинтересенНо он поселился именно здесьУмудрившись не заплатить при этом ни грошаОна же с той поры считала его своим хорошим знакомымИ в один прекрасный день позволила ему обнять себяИ отдалась ему в ту же ночьИ он обнимал ее снова и снова ночьНочьПел путник он любилГорода пленникИ только — подобноеПроисходит кругом и всюдуБудь иначе разве сказал бы он ейУлыбаясь в ответ на ее улыбкуЯ люблю тебяНо это не яИ она отдалась ему в ту же ночьИ он обнимал ее снова и снова ночьНочь

Моей машине суждено разбиться…

Моей машине суждено разбитьсяВ безумной гонке я лишусьВсех телЯ это помнюПамять предков — цепьОна приковывает нас к дорогам неолитаК прошедшим прежде к праздному познаньюМилан встречает пыльюОн сказал мне: «Этот самолет должен был упастьИ я это знал!»Но по-моему предчувствие и страданиеРазные вещиИ если каждое словоТонет в немых глубинахИли изгоем продрогшим плавает сверхуПусть будет меньше на глоткуИбо силы моиМне не принадлежат — мой самолет упалПусть я и сохраняю силы ранитьКровь отворять бескровнымМашина разобьется — знаю с рожденьяНаследство уже обезьяны места свои занимаютПока джунгли недвижныПока я недвижен

Zimmer 20

Цветные литографии — слова La PatrieНа лестнице нечем дышать — кто вверх кто внизГунны. Чужие победы. Ему же смешно —Ведь он живет в Zimmer 20Полем сомнений постель битвыМадам запросила бы больше но не посмелаЗнакомо до боли безводный канал драные простыниZimmer 20О детстве своем рассказать на своемНа чужом языке молитвами тетушки старойТеперь уж я не молода все чуждо —О Боже почему я должен терпеть и это?Zimmer 20, Zimmer 20В полночь шлюза врата разойдутся пред водамиХлама все больше — осадок ночиРазве это католики? — Город прогнил насквозьСтарый хозяин с пальцами изъеденными никотиномВ Милане же все иначеЗдесь царствует нейтралитетЗдесь воздух спертЗдесь скорбно вздыхают и сносятВсе до полного износа до издыханья

ЗМЕЙ КУНДАЛИНИ

Изможденные французские таможенники встретили его без особого энтузиазма. Они уклончиво улыбались, то и дело кивали головами, прохаживались по той части комнаты, которая была отделена от него барьером, двигаясь исключительно по часовой стрелке. Снова и снова ему приходилось демонстрировать им свои документы, удостоверявшие то, что он действительно является сотрудником НЮНСЭКС (когда паром отчалил от французских берегов, он предал эти документы темным молчаливым водам).

В конце концов они пропустили его, одновременно дав понять, что вернуться назад ему будет много сложнее.

Едва берега негостеприимной Франции скрылись из виду, его сморил сон.

Когда Чартерис проснулся, корабль стоял на причале Дувра — на нем не было уже не только пассажиров, но даже и матросов. Мрачные серые утесы нависали над морем. Причалы и гавань были пусты. Чистый мягкий свет солнца, какой бывает только ранней весной, делал эту пустоту особенно ощутимой.

Громоздкие строения и тяжеловесные причалы придавали дуврской гавани известную странность — она казалась ирреальной.

Под одним из навесов, там, где находилась таможня, сложив на груди руки, стоял человек в синем свитере. Чартерис замер, схватившись рукой за поручень трапа. Он не заметил бы этого человека, находящегося ярдах в тридцати от него, если бы не одно странное обстоятельство: то ли потому, что в таможне было пусто, то ли потому, что сразу за ней отвесной стеной вставал утес, все издаваемые человеком звуки были отчетливо слышны на трапе.

Чартерис недвижно стоял меж кораблем и берегом. Человек шумно переложил руки. Едва затих шорох, стали слышны его дыхание, поскрипывание старых кожаных башмаков и тиканье наручных часов.

Стараясь ступать как можно тише, Чартерис спустился на причал и направился к дальнему краю ограды, шагая по гигантским желтым стрелкам и буквам, лишенным для него какого бы то ни было смысла, умалявшим его до чего-то вроде численного значения некоей неведомой ему переменной. Слева от него покоились безмятежные воды. Справа стоял человек в синем свитере.

Шум, производимый этим человеком, становился все громче.

Новое видение мира, которого Чартерис сподобился в Меце, так и не покидало его. Человеческие существа были символами, узлами одной чудовищной волны. Человек в синем свитере символизировал собой смерть. Чартерис прибыл в Англию совсем не для того, чтобы встретиться со смертью, — нет — он искал воплощения мечтаний, белоногих девиц, веры, не смерти. Англия, миллион поверженных самодержцев истерзанного сознания.

— Пусть рядом смерть, меня она минует! — сказал он вслух. Ответом ему был вздох — коварный ответ и лживый. В тигле дум его более не было места для мотогибели. Фарфор, не знающий изъяна. Голый. Всего лишенный. Стая белоснежных черноголовых чаек, кружа подшипником, сорвалась с вершины утеса и, промчавшись перед Чартерисом, села в воду у самого берега. Камнями в воду пав. Солнце ушло за тучку, и вода тут же стала темно-бурой, почти черной.

Он был уже у турникета. Едва он оказался по ту сторону ограды, звуки, производимые человеком в синем свитере, замолкли совершенно. Как он мечтал здесь оказаться! Свобода от отца и от Отчизны. Чартерис опустился на колени, дабы коснуться сей земли губами. Он неуклюже оглянулся и вдруг увидел скрючившееся над одной из желтых стрелок собственное тело. Он резко поднялся и зашагал прочь. В памяти всплыли слова Гурджиева: «привязанность к предметам этого мира рождает в человеке тысячу бессмысленных «я»; для того, чтобы в нем появилось большое «Я», все эти «я» должны умереть». Мертвые образы сходили с него старой кожей. Скоро он сможет родиться.