— Зачем же? В такой дождь!

Она повернула голову:

— О, да он перестал.

Лицо ее приняло другое выражение, и она выпрямилась.

Я вдруг подумал, как бы она не ушла. Это означало бы второе мое поражение. Гораздо более ощутительное, чем утром, у Ондроушека.

— Куда же мы рванем, Ладена? — сказал я поспешно. — Я уж два дня по-настоящему не ел.

— Но я должна сперва на почту, — тянула она свое, в задумчивости глядя поверх моей головы, как будто меня вообще не было.

— Ладена!.. — воскликнул я и неожиданно взял ее за руку.

Рука была теплая и мягкая, и в ней зажат был скомканный влажный платочек. Должно быть, он был там все время, пока мы говорили, только я его не замечал.

— Я ведь на полном серьезе! — повторил я убежденно.

Она сморщила лоб. Потом отвела руку и высморкалась в этот свой платочек.

При этом в нос произнесла:

— Кто же сомневается?

— Тебе пока, конечно, непонятно, но я все объясню, — заговорил я быстро, испугавшись, что, быть может, упускаю необыкновенный случай. — Давай только сначала тут закончим, ладно?

— Тогда идем! — сказала она. — Хотя мне надо на почту…

«Черт! И чего она привязалась к этой почте?» — подумал я.

А вслух сказал:

— Потом где-нибудь перехватим бифштекс по-татарски… — и сделал рукой знак метрдотелю.

У вешалки я подал Ладене пальто. Взял за концы ее волосы и, перекинув через ворот, как делают девчонки, спрятал в капюшон.

— Так? — спросил я в самом благодушном настроении. — Я здесь, пожалуй, позвоню… Ребята ждут… Можешь подержать портфель?

И проскользнул в кабину.

Набрал номер «Глаубиц» и попросил позвать Ченьку Колмана.

— В чем дело? — сказал он, когда меня услышал.

В этом был весь он, Колман. Пижонишка. Все шло от головы. Я хотел осадить его, сказать: «А ничего. Просто хочу сообщить, что вы, болваны, мне приснились». Но вместо этого кратко объявил:

— Я вхожу в долю!

— Иди ты, паинька! — не поверил он.

— Законно! — подтвердил я самым безмятежным голосом.

— Ну, значит, в два у ратуши, — предупредил он. — Мы все придем за бланками.

— Железно в два! — пообещал я и хотел повесить трубку.

Но Колман выдал вдруг повышенную дозу любопытства.

— А что там у тебя за девочка? — спросил он.

Причем повысил голос, будто плохо слышал.

— Знаешь Мудрову из пятого потока? Ну ту, что закадрила ассистента За́вадила? — сказал я.

— А что?

— Такие вот у нее ноги. Алу Матейку знаешь? Той же пробы. А глаза знаешь какие? Видал когда-нибудь Нелли Буш? Ее ты знать не можешь, чучело! Но если бы ты видел ее в кино, куда ты не пойдешь, конечно… ты бы понял. Короче, профили у них совершенно одинаковые!.. У моей и у Нелли Буш.

Колман, разумеется, оскорбился.

— Хватил тоже! — возмущенно фыркнул он.

— Приди. Я тебя с удовольствием познакомлю, — добавил я медово и повесил трубку.

Ладена стояла поодаль, слабо улыбаясь. Потом обернулась, протянула мне портфель и медленно сошла на тротуар.

Там она мне сказала:

— Очень ты зычно говоришь по телефону, Алеш!

Я остановился.

Она слышала разговор. Это меня несколько огорошило.

Не могла подождать у вешалки!..

Вместо извинения я поднял воротник дубленки и сказал:

— Что у тебя там за дела, на почте?

Ладена залилась смехом — он в первую минуту показался мне приятным. Потом проговорила:

— А вдруг мне уже не на что выпить и чашки кофе и я хочу забрать почтовый перевод? Вдруг я хочу быть независимой? Может, я не привыкла, чтобы мне покупали бифштексы по-татарски!

— Верно, — ответил я, но понимал, что, как я ни стараюсь удержать беседу на привычном уровне студенческого трепа, Ладена неумолимо уходит куда-то в другую плоскость.

Я поднял глаза. Ладена не могла не улыбнуться, но и тогда в лице ее осталось что-то гордое и сдержанное, мешавшее мне быть самим собой.

— Ну человек! — сказал я, стараясь ухватить ее за руку, опущенную в карман светлого пальто. — Но все равно я жутко хочу есть!..

2

Это был, в сущности, запрещенный удар, и Колману я его не забуду. Сотрудник Национального комитета, типичный персонаж новелл Полачека[4], смотрел на нас через очки, и глаза его говорили: «Тут вам не цирк, товарищи граждане, тут — государственное учреждение!» — а голос объявил, что заявление можно подать в любое время, но надлежащим образом разборчиво заполненное и с приложением необходимых документов.

Дело было ясное, но требовалось доказать, что Колман не сыграл со мною злой шутки и поджидает меня здесь со всей компанией. Обед, правда, затянулся, трамвай полз еле-еле, было уж двадцать минут третьего, но ради такого случая могли бы и подождать.

— Четверо моих коллег тоже женятся, мы тут условились о встрече…

— А я их выгнал!..

У меня перехватило дух.

Человек в пиджачке забарабанил пальцами по столу. Потом взорвался.

— Вы что себе думаете? — трахнул он кулаком по недоеденному рогалику с тертым сыром. — Извольте объяснить!

— Я ничего не знаю, — заверил я его.

Человек не стал меня слушать. Он был взбешен, что расплющил свой завтрак. Выдвинул ящик, где у него лежало кухонное полотенце, и стал кричать:

— Ходят тут, понимаете, с транзисторами, горланят, не знают толком, у кого какая невеста. Как это я должен понимать?!

Он смолк и облизнул языком губы. Наверно, окончательно дошел. Очки сползали у него с носа.

Ладена взяла меня за рукав. Я чувствовал, что она тянет к выходу. Но надо было все же разобраться…

— Пожалуйста, простите, — произнес я с самым сокрушенным видом. — Какая неуместная развязность! Они достойны всяческого порицания.

Он молча облизнул языком губы. Наверно, почуял запах сыра.

Я продолжал самым миролюбивым топом:

— Но бланки заявлений они взяли?

— Взяли, как это ни прискорбно!

— Ну, завтра будем подавать.

Он не ответил.

Только, когда Ладена у дверей сказала «до свидания», пробурчал:

— И помните, что это стоит денег… Двести пятьдесят крон, помимо зала.

Он поднял руки, чтобы оглядеть сырные пятна. Из широких лоснящихся рукавов высунулись запачканные манжеты. А у меня в этот момент было глупейшее ощущение, что эти старческие руки нас благословили.

Всю дорогу мы ржали и успокоились только в трамвае. Хотели сесть, но было некуда.

Запыхавшаяся Ладена прислонилась к моему плечу. И показалось таким странным, что она со мной. Подумалось, как все это комично, и в то же время стал мучить вопрос: зачем она пошла на это? Еще была возможность сказать: «Чао, совратитель!» — вывесить белый флаг и ретироваться. Куда бы она тогда подалась? Я не знал даже, где она живет. Собственно, вообще не знал о ней ничего. Я стал гадать, о чем она теперь думает, и, хотя в переполненном вагоне в грудь мне упиралось ее плечо, она мне представлялась чем-то страшно зыбким, нереальным… Неужто правда я наткнулся на такую колоссальную девчонку?

То, что касалось самого пари, она приняла за обедом с потрясающим спокойствием. Только спросила, кто с кем его держит, и сказала: «Передай, пожалуйста, перец. Люблю все острое». И набила рот булкой.

Когда она еще ела бифштекс, я ей сказал, кто такой Ченек Колман. Что у него красивая морда, и не более (это было не совсем так: Колман с первого курса получал повышенную стипендию), и что девчонки всего факультета за ним бегают. Это как раз так и было. Только из-за Колмана одна наша девчонка — Итка Пражакова — придумала целую игру. В нашей компании было шестнадцать человек. Десять девчонок и шесть ребят. Все приняли условия игры, а неучаствующие согласились поставить пять бутылок в пользу тех, кто публично объявит о своей помолвке и ради хохмы женится. А потом через сорок восемь часов разведется. Это, правда, не входило в условия пари, но разумелось само собой, поскольку никаких серьезных отношений ни у кого из наших факультетских ни с кем не было. И что партнера надо выбирать только из нашей компании, тоже никто не сказал. Но сама Итка это себе иначе не представляла. Ждала, что именно из-за нее передерутся все наши ребята, и главное, ждала, что ей сделает предложение Ченька Колман. Потом я рассказал Ладене, что участвовать согласились только Милош Скалка и Колман. Плюс все девчонки. Милош выбрал в партнерши Олину Навратилову, Колман — Наташу Зитек, жестоко обманув все ожидания Пражаковой. И сразу пошли разговорчики. Что, мол, Олина с Милошем и без того тайком встречались. Забавно, что Олина и не думала этого отрицать. Но больше всего бесновалась Итка. Она стала то и дело подкалывать Колмана — что у него нет своих мыслей и он как попка повторяет только, что услышит, а если есть у него что-нибудь свое, так это — одни жиденькие усики под носом… Не знаю, что наехало на Итку. Втюрилась, что ли, по уши? И недурная из себя девчонка. Честно. Вполне красивая. Уж этого у нее не отнимешь. Мне ее даже было жаль…

4

Полачек, Карел (1892—1944) — чешский писатель-юморист, обличитель мещанства.