— А ты прозорливый? — напрямик огорошила его Божена, увлекшаяся этим допросом.

— Да как сказать… — Голос ассистента провалился куда-то в горло, затем последовал короткий смешок. — Думаю, никогда не надо торопить события. Кто слишком обращает на себя внимание, должен считаться с тем, что кое-какие вещи могут обернуться против него…

— А у тебя никогда не было неприятностей? Ты лишнего не скажешь, да?

— Прости, но я биолог! — восклицает Карел с чувством собственного достоинства. — Мое дело — биология, и, кроме того, в шестьдесят восьмом я только-только кончил институт. Зато теперь я уже ассистент, как и твой Имрих, да еще член профкома, секретарь кафедры… У меня тоже есть кое-какой опыт. Когда хочешь чего-то достичь, надо знать, как за это браться.

— Выходит, и ты не без амбиций? — кольнула его Божена.

— Отчего бы и нет? Только действовать нужно так, чтобы время работало на тебя, а не наоборот!

— А что будет с Имро? — В вопросе Божены звучит нескрываемая озабоченность.

— Об этом спроси заведующего его кафедрой или декана, — бездумно бросает Карол, давая понять, что серьезная часть разговора окончена. — Не бойся, твой брат знает, что делать, как-нибудь справится и без нас. Впрочем, с людьми помоложе он никогда особенно не сближался, поглядывал свысока, по себе могу судить…

— Имро очень серьезный. Настоящий ученый, — пытается оправдать брата Божена.

— Знаний у него хоть отбавляй, не отрицаю. Но ведь это еще не все. Школа есть школа, даже когда она высшая! Необходимо разбираться в людях, в обстановке…

— А ты во всем разбираешься? Скажи, что, к примеру, ты думаешь обо мне?

Она остановилась перед Каролом так близко, что почти касается его.

— Думаю, что ты умная и решительная девушка. Ты не должна себя недооценивать. Ни в чем. — Он сделал ударение на последнем слове и продолжал не без лести: — Какой смысл понапрасну замыкаться в себе? Тебе это даже не идет…

— Мне бы надо в общежитие, — говорит Божена, словно не слыша его. — Вера ушла…

— Не на улице же она тебя оставила! Можешь переночевать и у меня.

Божена внимательно посмотрела Каролу в лицо. Но оно не так хорошо видно, как бы ей хотелось. Она ощущает на веках сонливую тяжесть, которая мешает как следует разглядеть глаза Карола. Его нос кажется Божене слишком большим, а щеки при слабом освещении — слишком впалыми. Она больше полагается на осязание. Ладонь и пальцы у него не твердые и не мягкие, но приятные. Когда он обнял Божену за плечи, она не почувствовала тяжести его руки. Рука связывает ее с ним, но не притягивает. Идти так хорошо. Если бы он отнял руку, Божену придавили бы тьма и одиночество, и особенно ощутимо там, где сейчас бережно лежит его рука.

Когда потом Карол ее обнял — в это время они приближались к новому кварталу, где он жил, и шли вдоль какого-то забора, — она прильнула к нему с неожиданной доверчивостью, губы ее дрожали, а руки не знали, что им делать.

После двух поцелуев она отстранилась от него и шепнула:

— Пойдем…

Он поцеловал Боженину руку и на миг прижал к своей щеке. Божена шла легко, как-то празднично, ей казалось, она плывет по воздуху и Карол с восхищением следит за ее полетом.

— Ты мне очень нравишься, — произнес он вполголоса, когда они медленно поднимались по темной лестнице на пятый этаж. Его рука легко обнимала ее талию.

Квартирка приветствовала их блеском и чистотой новой мебели, порядком и сдержанным вкусом. В ней хорошо дышать, легко двигаться, точно живет тут вовсе не молодой холостяк — те обычно повсюду оставляют следы безалаберности. Божена наблюдала, как Карол стелет для нее на диване. Это так ее увлекло, что она забыла предложить ему помощь.

Не хотелось ни есть, ни пить. Божена наскоро умылась и потом стала медленно раздеваться в комнате, которая дышала приветливой свежестью и не подгоняла ее мыслей, не заставляла их торопливо метаться от вопроса к вопросу: что будет дальше, как себя вести? Большие и малые предметы стояли на своих местах солидно и уверенно. Даже после того, как погас свет, она еще некоторое время как бы видела их, но, когда легла и начала представлять себе все сызнова, тихая комната вдруг наполнилась беспокойством, загадочно ожила и заколебалась.

У Божены мелькнула мысль, что это смятение может быть и от вина — выпито и вправду больше, чем для нее привычно, — но вдруг поняла: все оттого, что она тут не одна. Где-то рядом было живое существо, чужое тело, знакомое ей всего лишь несколько часов, и невозможно предугадать, как оно поведет себя в ближайшие минуты. Она не знала, где сейчас Карол — то ли на кухне, то ли в коридоре. Свет погашен везде, а из-за двери доносятся какие-то крадущиеся, неопределенные звуки.

Лежать и ждать она больше не могла — села в постели.

Карол так и застал ее сидящей, во тьме натолкнувшись на округлость ее плеча.

Божена вздрогнула и тихим, виноватым голосом произнесла:

— Брат будет сердиться… Надо было пойти к нему.

— Тебе тут плохо?

Карол присел на край постели и поцеловал Божену в щеку.

Она молчала. Не говорить же ему, что она вот так с мужчиной — первый раз в жизни. Тем острее все воспринималось. Точно она решила запомнить все до мельчайших подробностей. Что делал Карол и как на это отвечали ее руки, голова, тело. Волнение и напряженное любопытство девушки, становящейся женщиной, перехватывали голос. Слова застревали в горле, потому что рот был необходим для дыхания — естественного, инстинктивного, вместе с которым наружу вырывались и тихие звуки, сами собой рождавшиеся где-то в глубине ее тела.

Сперва она сопротивлялась, сознательно отдаляя неотвратимо надвигающееся. Потом начала отвечать на ненавязчивую, неназойливую опытность Карола своей новой, только что проснувшейся опытностью. Ее самое поразило, что она старается быть заодно с мужчиной, быть его добровольной союзницей, которая не подчиняется и не отдается ему безотчетно, а сохраняет бдительную настороженность. Божена немного боялась, но из ее опасений возникла не просительная интонация, а скорее приказ. Она сказала себе: «Ты должна!» — и снова укрощала и себя, и его, так до конца и не покорившись.

Когда потом они неподвижно лежали, всю ее вдруг наполнила нежность. Божена целовала грудь Карола и, прижимаясь, обнимая его, сознавала, что теперь, именно теперь она более всего к нему близка, более всего ему уступает. Как только Карол снова завел речь об институте и о ее занятиях, она резко оборвала его: ничего этого сейчас не нужно. Ей хотелось тихо заснуть с ним рядом, проспать так всю ночь, и, когда Карол ушел в свою постель, ее словно бы неожиданно обдало струей холодного сквозняка.

Каролу она ничего не сказала, ни о чем не попросила. Лежала одна, брошенная, точно отвергнутая. Перебирала в уме все, что было с тех пор, как Карол потянулся к ней, — не подала ли она сама какой-нибудь повод для его ухода. Припоминала, что говорила она, что он, и тут вдруг ее обожгло: ведь она ни разу не услышала от него обычных слов: «Я тебя люблю».

Почему он не сказал их? Решил, что это лишнее, мол, как бы она не сочла его слова банальностью, которая произносится лишь по привычке, потому что так принято? Она слышала дыхание Карола из противоположного угла комнаты. Слова и впечатления острыми осколками впивались в голову изнутри, осколками чего-то, что разбилось и никак не хочет опять сложиться в привычное надежное целое.

Божена устала, но заснуть не могла. Чувствовала себя ужасно одинокой, да еще привязанной к этому ложу, которое точно жгло и жало со всех сторон. До чего захотелось в свою постель, но, даже если бы сейчас кто-нибудь гнал ее, вряд ли она бы нашла в себе силы встать и уйти, пуститься в путь за тем, что было еще вчера утром и что теперь казалось таким далеким и нереальным.

Божена знала, что должна уснуть здесь, и эта покорная готовность кое-как помогла ей перевернуться наконец на другой бок и очутиться на той стороне, которую мы с таким трудом себе представляем, хотя там, как за неким рубежом, нас ждет повседневный и одновременно столь таинственный сон.