С вечера занялись мы набивкой патронов картечью, и на следующий же день выехали на четырех подводах в Тычок.

На собрании было постановлено привлечь к этой серьезной охоте лишь опытных охотников и хороших стрелков, однако, желающих и могущих обидеться оказалось так много, что ни Семен Семенович, ни Павел Михайлович не нашли в себе достаточно мужества, чтобы отказать кому следовало.

На самом деле, трудно сказать человеку, претендующему на звание охотника, что он никуда негодный стрелок, или же не годится для серьезной охоты…

А кто только не собрался на эту охоту! Всех нас собралось четырнадцать человек. Тут был и слесарь Адамов, и старичок доктор Никитский, и столяр Струев, и торговец Юрьев, и фининспектор и, наконец, вооруженный до зубов парикмахер Улыбкин. Этот последний захватил с собой пятизарядное дробовое ружье-пулемет системы «Браунинг», револьвер системы «Бульдог», великое множество патронов, кавказский кинжал, фотографический аппарат, компас и театральный бинокль. Впоследствии оказалось, что запасливый парикмахер не позабыл захватить с собою и полуторную бутылку чистого спирту. Впрочем, и у доктора Никитского болталась сбоку подозрительная дорожная фляжка, невольно наводившая на размышления, что доктора — счастливые люди, ибо им удается иной раз добыть чистого спиртику «для врачебных целей».

В дороге стало известно, что на охоту прибудет директор михайловского спиртового завода, немец Шпиллер, который самостоятельно подъедет к месту сбора. Как оказалось, кое-кто из охотников пригласил почтенного директора не без задних мыслей…

Весело было ехать. Еще веселее стало нам по приезде в Тычок, где встретивший нас Павел Михайлович объявил, что ему удалось проверить в Гнилушах не тронутых волков, которых оказалось одиннадцать, включая стариков, молодых и переярков.

В Тычке охотники разбились на две группы: центром одной из них оказался парикмахер Улыбкин со своей полуторной бутылкой; центром другой — доктор Никитский со своей дорожной фляжкой. Но так как парикмахерская посудина оказалась много крупнее докторской, то, само собой разумеется, парикмахерская группа оказалась более многочисленной. Впрочем, и помимо своей посуды парикмахер был сам по себе интересен тем, что беспрестанно делал фотографические снимки и смотрел в бинокль, предлагая его и другим. Он же стрелял из револьвера в бутылку и на расстоянии десяти шагов иногда в нее попадал, к общему удовольствию. Доктор Никитский ничего этого не делал, а только рассказывал множество занятных и небезынтересных случаев из своей многолетней врачебной практики.

Мы с Семен Семеновичем примкнули к парикмахерской группе. Однако, когда настал вечер, мы потихоньку от других обратились к Павлу Михайловичу, чтобы он нас повел в лес послушать, как на заре провоют волки. Павел Михайлович, который держал нейтралитет и не примыкал ни к одной из групп, согласился, и мы незаметно вышли из деревни.

Гнилуши — небольшой, преимущественно саженый дубовый лес. Вид этого леса самый не дремучий и отнюдь не волчий. Дубы рассажены правильными рядами. Кустарников и чащи никакой.

В центре леса стоит сторожка, к которой вплотную подходит небольшой, но запущенный еловый питомник. Елочки представляют собой густую чащу и занимают площадь не более десятины. Здесь-то, у самой сторожки, старая волчица вывела детей и благополучно прожила с ними все лето. Тут же, в нескольких шагах от волчьих логовов, мирно и безмятежно паслись теленок и поросенок сторожа, а его курица, как ни в чем не бывало, бродила у самой опушки ельника. В лесу перекликались бабы, которые кончали сгребать листву. Не верилось, чтобы здесь могли найти приют волки — эти заклятые враги человека… Повидимому, волков вообще развелось слишком много для того, чтобы они могли быть разборчивыми в выборе квартир, а лесов в нашей степной местности немного. Известно, что волчьи семьи избегают селиться по соседству друг с другом, и пока волки держатся логовов, каждая семья имеет свой продовольственный район.

Серый пес сторожа встретил нас хриплым лаем. Повидимому, и он уживался с волками. Навстречу нам вышел сторож — молодой парень с простодушной физиономией.

— Неужели волки тебя не обижают и скотину твою не трогают? — обратился к нему Семен Семенович.

— Нетто они станут соседа обижать? Им не расчет. Волк тоже соображает. Спросите тычковских. И у них мои волки скотину не портят, потому Тычок отсюда в полутора верстах, и обижать тычковских волкам опять не расчет. А вот деревни, которые подальше, верстах в пяти, — там уж наши волки действительно нахальничают.

Мы подивились волчьему разуму и уселись на бревнышке у самого ельника. В такой близости от волков нам невольно хотелось говорить шопотом, чтобы их не отпугнуть; однако, сторож говорил, не сбавляя голоса, и мы закурили. Сторож рассказал нам, что волки выводятся в этом самом ельнике уже третий год подряд. За все это время они ни разу не посмели стащить у него-хотя бы куренка. Каждую зорю воют они возле самой сторожки. Старые волки — ростом с теленка, молодые — с собаку.

— Это что… — говорил сторож. — Нынешние волки обыкновенные, а вот в третьем годе волк здесь жил — жуть… Ростом с корову, а грива — что у жеребца… А как завоет — бывало стекла в сторожке дрожат… Вот до чего сильный волк был, — увлекся сторож.

Быстро темнело, а волки все не выли. Нас брало нетерпение, и даже закрадывалось недоверие, есть ли здесь на самом деле волки. Мне, по крайней мере, никогда еще не приходилось встречать волков в такой мирной обстановке и наблюдать такое тесное сожительство непримиримых врагов друг с другом.

Когда уже совсем стемнело и верхушки деревьев стали едва обрисовываться на фоне темного облачного неба, Павел Михайлович не выдержал и обратился к нам:

— Ну, ребятки, сидите здесь, а я пойду на опушку, провою переярком. — Павел Михайлович удалился, и через несколько минут мы услыхали, как он протяжно провыл на опушке. Павел Михайлович был мастер подвывать. Не успел он окончить, как шагах в тридцати от нас, в гуще ельника, низким басом загудела матерая волчица. Мы вздрогнули… а тут подхватили и молодые своими тонкими голосами с подбрехом. Сначала подхватили полегоньку, а там все громче, громче, и, наконец, оглушительно громко и неприятно. Лесное эхо подхватило волчий вой, и казалось, что весь лес внезапно наполнился волчьими голосами.

Еще ни разу в жизни не удавалось мне услышать в такой непосредственной близости эту страшную, тоскливую песню… Ведь и знаешь, что волки тебя не тронут, а все-таки так жутко и страшно становится, что мороз по коже пробегает и сердце начинает учащенно биться.

Разом оборвали волки свою жуткую песню, после чего настала полная тишина всего леса. А лес… мирный, саженый лес, окутанный ночною тьмой, казался теперь страшным и зловещим.

Да… неприятно слушать волков в нескольких шагах от себя. А прекратят они свою песню — снова хочется, чтобы еще и еще раз пропели они. Красива эта песня своей жуткой и щемящей тоской.

Павел Михайлович вернулся к нам счастливый и несколько возбужденный. Он сел рядом с нами, и тут вскоре мы услышали, как на опушке зловеще пробасил уже настоящий матерой, вслед за чем его семья вновь повторила свою дикую песню.

Довольные вернулись мы в Тычок. Здесь в большой и просторной избе мы нашли своих товарищей. Оба центра — и докторский и парикмахерский слились теперь в одну общую компанию. В наше отсутствие приехал директор спиртового завода, и то, что он с собой привез, окончательно объединило всех охотников.

Долго мы сидели за выпивкой, рассказывая друг другу интересные вещи и занимаясь хоровым пением, покуда, наконец, не завалились спать.

Кое-кто уже начинал похрапывать, а в ушах у меня все звучала жуткая ночная песня волков… Из дальнего угла доносились обрывки разговоров: парикмахер с фининспектором спорили на тему о народном хозяйстве.