Михаил Иванович… Вы слышите меня… Через три дня мы будем дома.

М е д л е н н о  и д е т  з а н а в е с

СЕРЕБРЯНАЯ СВАДЬБА

Драма в двух действиях

В а ж н о в  П а в е л  Р о м а н о в и ч, 59 лет.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а — его жена, 45 лет.

У с т и н ь я  К а р п о в н а — его мать, 82 года.

С и р ы й  В а с и л и й  В а с и л ь е в и ч — отец Лидии, 65 лет.

Г о л о щ а п о в  К р о н и д  З а х а р о в и ч, 59 лет.

К а л е р и я  Ф е д о р о в н а — его жена, 51 год.

Т о н я, 19 лет.

А г л а я — ее мать, 36 лет.

Г е й  А л е к с а н д р  И л ь и ч, 33 года.

В ы б о р н о в  Г е н н а д и й  Г е о р г и е в и ч, 64 года.

М а р и я  И в а н о в н а — мать Выборнова.

Действие происходит в наши дни в старинном дальнем русском крае.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

В начале марта, когда уже должна была начинаться весна, налетел циклон, обрушился лавиной снега, бешеным ветром. Порвал провода по всему району, снова схватил льдом реки…

Непогода пробушевала неделю, ушла куда-то дальше, на восток… Не сразу, но починились да прибрались в районе. «Подбила бабки» районная комиссия по борьбе со стихией.

Руководитель района Павел Романович Важнов решил, что людям нужен отдых. И ему тоже. Всплыла в памяти дата, вроде бы забытая в дни бурь и бедствий, — серебряная свадьба!

Двадцатипятилетие супружеской жизни с Лидией Васильевной праздновали дома, в узком кругу.

Дом Павла Романовича не какой-нибудь скороспелый коттедж, а «под старину» — лиственничный. Строили его по собственноручно вычерченному Павлом Романовичем проекту. По его личной фантазии и давним воспоминаниям об оставшейся где-то жизни. Комнат в доме получилось много, но все они то ли проходные, то ли смежные. Центром дома был кабинет Павла Романовича. С грамотами под стеклами, с наборами подарочных камней, с привезенным из ГДР бюстом Ленина из красного дерева, с бронзовой статуэткой металлурга за работой. С полированной мебелью… С ковром. И двумя телефонами — городским и негородским.

В самой большой комнате, как положено, накрывают праздничный стол. В комнате справа около телевизора, как всегда, отдыхают, любуясь фигурным катанием. Там сегодня первенствовала  К а л е р и я  Ф е д о р о в н а, жена Голощапова. Л и д и я  В а с и л ь е в н а, хозяйка дома, естественно, появлялась то тут, то там.

Ее отца, В а с и л и я  В а с и л ь е в и ч а  С и р о г о, с трудом дозвались из дальнего колхоза имени Суворова, где он председательствует. Человек с дороги устал, сморило человека после встречи с зятем. Он хоть и видит телевизор, но что там происходит, понимает неотчетливо. В кухне хозяйничает  У с т и н ь я  К а р п о в н а; старуха она дородная, вот только с ногами у нее неважно. А л е к с а н д р  И л ь и ч  Г е й  помогает ей лепить пельмени. Он в фартучке, с закатанными по локоть рукавами рубашки à la play boy, синеглазый, белозубый, не молодой, но лихой и стройный. Старуха чувствует себя при нем не в своей тарелке, но все-таки не одна! Веселее…

А в кабинете сидит торжественный, задумчивый  П а в е л  Р о м а н о в и ч. Если б не белая крахмальная рубашка с галстуком — она у него вроде униформы на все случаи жизни, как и ондатровая шапка, которую он носит до самого апреля, — можно было бы принять его за простого механизатора, за захудалого председателя. А то и просто за пьяницу у пришоссейного шалмана. Но это ошибка! Павел Романович вообще не пьет. Есть у него такая особенность. Люди в этом доме привыкли, чтобы к ним прислушивались, поэтому зря не напрягаются, берегут слово. И женщины — тоже. Играет музыка, во всех комнатах говорят одновременно. Один разговор как бы наплывает на другой.

На сцене полутьма, в луче прожектора старая женщина. Это мать Выборнова — М а р и я  И в а н о в н а.

М а р и я  И в а н о в н а. Геннадий! Гена! Страшно мне за тебя!.. Слова сказать не с кем… Лежу, а в голове все одно, все одно!.. Как странно память устроена! Что было давно, помнишь, а что вчера, забывается. Помню, как школу открывали… Я в красной косынке, учу бородатых мужиков грамоте: «Мы не рабы, рабы не мы!» А теперь вокруг нас все по-другому. Никто никого не слышит. Все о себе, все о себе! Неужели ты такой стал?! Страшно, Гена! Как вы живете?! О совести, о душе забыли! Опомнитесь! Ведь это мать тебе говорит.

У телевизора.

Л и д и я. Прямо не верится! Сколько лет Геннадий Георгиевич в таких верхах летал… Павел Романович даже запретил в доме говорить, что Выборнова сняли.

К а л е р и я. Не сняли, а освободили.

С и р ы й. Теперь, может, мать навестит наконец…

Л и д и я. Да сколько же ей лет? Под девяносто?

К а л е р и я. Восемьдесят три! Гордая старуха. Ни ты — ей, ни она — тебе!

Л и д и я. Так одна и живет?

С и р ы й. Дочку Серафима Полетаева в воспитанницы к себе взяла.

Л и д и я. А чего ж Тонька со своей-то матерью, Аглаей, не поладила?

К а л е р и я. Видела я ее, Аглаю, тут на базаре. С мужиками на троих распивает…

Л и д и я. Ой-ой-ой… А какая пара была! Он, Серафим, прямо цыган! Глазищи черные, аж в синеву. А какой голос был!

К а л е р и я. Бросилась она ко мне, позорить при народе начала. Будто мы с Кронидом виноваты, что ее Серафим, пьяный, человека сбил.

С и р ы й. С богатым не судись, с сильным не дерись…

К а л е р и я. Закон для всех один! Получил, что заслужил.

С и р ы й. Да! На полную катушку. Даже на полторы!

К а л е р и я. Вы же сами руку поднимали. Иль уже забыли?

С и р ы й. Попробуй не подними. При твоем Граните!

Л и д и я. Все равно жалко мужика. Ведь все-таки мы все как свои были.

К а л е р и я. Влез в хомут — умей ходить в упряжке!

Л и д и я. Говорят, он тогда на своем «москвичонке» к матери Выборнова ехал. Надеялся, что она перед сыном защитит!

К а л е р и я. Как бы не так.

С и р ы й. Сам-то Выборнов сколько у матери не был?

К а л е р и я. С семьдесят пятого. Два раза мать к сыну в Москву ездила. Но тоже давно.

С и р ы й. Да. Все Серафиму тогда припомнили! И статью его знаменитую. Когда этот дом еще начинался… А вы уж в нем семь лет как живете! И то, что жаловаться, писать в инстанции начал! Тогда у Павлуши твоего врачи даже язву нашли.

Л и д и я. Сами вы, папаша, порядочная язва.

К а л е р и я. За что я тебя люблю, Лидуша, — это за справедливость!

Л и д и я. Лучше пойди поспи!

С и р ы й. Нет, я уж программу «Время» дождусь! Она для нас, среднего командного состава, вещь обязательная. Вроде передовицы в «Правде». Международные картины! Хроника. Гляди, напоследок, может, Геннадий Георгиевич где еще мелькнет.

Л и д и я. Только бы у него все обошлось!

К а л е р и я. Не причитай! Сглазишь!

С и р ы й. Да чего вы маетесь? Вон гость ваш, Гей, Александр Ильич. Сам помощник самого Выборнова. Все о нем знает. И молчит. Ни один мускул не дрогнет. Прямо Ален Делон какой-то. Сплошной шарм и шипр. Устинья Карповна скоро, как Алла Пугачева, запоет: «Миллион, миллион алых роз…»

В кухне.

У с т и н ь я  К а р п о в н а. Ишь, какой услужливый!

Г е й. Грехи воспитания!

У с т и н ь я  К а р п о в н а. Где же с тестом так ловко баловаться научился? Или холостой?