* * *

Беги, река моя, беги, Верти, верти свои круги, Минуй нечаянные кручи И неожиданные мели. В твоем прозрачно–ясном теле Звезда небесная лежит. Она не жжет тебя, не мучит. Она нисколько не болит.

* * *

Далекая даль без предела. Горячие ночи без сна. «Мне мало бессонниц, — пропела. — Мне жизнь безраздельно нужна». Дороги высоки и круты. Шагать. И всходить. И смелеть. «Пожертвовал жизнь до минуты, До капли. Пожертвуй мне смерть». Могилу с землею сровняла Трава. Пролетающих стай Проносятся тени. «Мне мало И смерти. Бессмертье отдай».

* * *

Вырастают, налетая, Тают, пролетев, Броды, Горная, Лесная. Балка. Суходрев. Как нечаянные всплески — Яр, Торжок, Лога. Полустанок Перелески, Станция Тайга. Теплый стан, Утес, Оленья… Всех не перечесть. Есть Надежда. Есть Терпенье. Счастье тоже есть.

* * *

На берегу, у переката, В узорчатой тени ракит, Ведут беседу два солдата. Солдат Солдату Говорит: — Мы рядом шли. Мы вместе были. В одну мы падали траву. И из одной реки мы пили. Но ты убит. А я живу. Прости меня… И глуховато Из–под земли тяжелой: — Брат, Ты рядом шел. И долг свой свято Ты помнил. Ты не виноват. Мы шли кровавыми путями. Твой путь с моим навечно слит. Огонь войны горел над нами. Святой огонь любви горит.

* * *

Как по деревне танки шли! Как клацали, как грохотали Плывущие поверх земли Зазубренные глыбы стали. Они не шли во весь опор — Им узкий коридор был тесен. Но как могуч был их напор, Как непреклонен, как железен. Ровняя жесткие строи В сгущающемся напряженье, Шли не чужие, шли свои. И не на битву — на ученье. Избушки, сбившиеся в ряд Пред медленным железным рядом, Пугливо сжались. Дрогнул взгляд Под медленным железным взглядом. К земле прирос. Ну что же вы, Как виноватые, стоите, Поднять не смея головы? Кричите же «ура», кричите!

НА ТОКУ

На току мешки с пшеницей. Налитые крепыши. Хочешь с ними повозиться — Не спеши, ровней дыши. Эй, вот ты — расправь–ка плечи. Распрямись–ка в полный рост. Ну хоть шаг ступи навстречу, Или ты к земле прирос? Всех — дородных, сбитых, грузных Похватавши за бока, Я скидаю в зыбкий кузов. И плотней замкну борта. Страдный день стряхну, как ношу. В довершенье всех бросков Тело собственное брошу, Как мешок, поверх мешков. Руки гулкие раскину Вширь по кузову всему, Будто ими всю машину Крепко-крепко обниму. Помни, тонкая ключица, Помни, хрупкая спина, Как увесиста пшеница. И ядрена. И сильна.

* * *

Глубина и прозрачность в природе. Вон, вдали, расстояньем не скрыт, В опустевшем лесу на колоде Человек, пригорюнясь, сидит. Но кручина его не кручинна, А неслышно легка и светла. И летуча. Она беспричинна. Неизвестно откуда пришла. В ней и шелест, и дальняя сойка. И летящая тонкая нить. И печали в ней ровно настолько, Чтобы счастью законченным быть.

* * *

…Едва ворота скрипнут, бабка Уже кричит: «Маруська, Гапка, Глядите–ка в окошко — там Как будто кто заходит к нам». В глазах всегда одна забота. Чуть слышимый раздастся стук, Всем телом встрепенется вдруг. Она всегда ждала кого–то. Ждала к утру. Ждала в обед. Двенадцать лет. Пятнадцать лет. Я помню, как–то поздно очень В дверь постучал. Из темноты В сгустившемся молчанье ночи Раздался шепот: «Это ты… Ванюша? Сын мой?» На мгновенье Как током обожгло меня. Я выкрикнул: «Нет, это я!» Стыдясь передо мной волненья Обманутого своего И скрыть, замять спеша его, Она по лестнице проворно Стучит и кашляет притворно: «Лешак вас носит допоздна. Тут спутаешь все имена. За что мне только наказанье Такое? Не хватает зла…» Старушка так и умерла В ежесекундном ожиданье. В уверенности, что вот–вот Дверь распахнется, он войдет.