я бы мог и взахлёб, навзрыд, мне нашлось бы, о чём навзрыд,чтобы строчка дала эффект пресловутого кома в горле,потому что и впрямь — болит, ведь у всех что-нибудь болит,но, сдержавшись в который раз, я зачем-то пишу другое.нет бы выглянуть из-за штор, да и, выглянув из-за штор,заявить, что неважно — как, что могу хоть глагол с глаголом;ведь и вправду неважно — как, но гораздо важнее — чтоэй, трубите на все лады, что король оказался голым.мир печален, но он красив, улыбнись, он же так красив,ничего не хочу писать, я тобой хочу любоваться,потому что люблю тебя, разрешения не спросив;потому что уходят дни, и за двадцать уже, за двадцать.я в словесной тону воде, но когда не тону в воде —я стою. подо мной земля. неизбежное небо — выше.так стоят поезда порой на пустых полустанках, гденикогда б не вошёл никтои никто не вышел.

37

на удачу не уповая, примирившись и с тем, и с тем,я на тридцать седьмом трамвае еду мимо облезлых стен,и, пока эту чуть живую проезжает он полосу,несущественно существую, несусветную чушь несу.будто жаждут передавиться пассажиры, устроив гам.я ж уткнулся в передовицу и не верю её словам.мы с политикою бок о бок: я не с ней, но она со мной.у неё милицейский облик, неприветливый и земной.вот он — край мой, родной, капризный, да не капри, не сенегал.пусть другой назовёт «отчизной», я названий бы избегал;край, где каждый правитель — хмурый, оснащённый бревном в глазу.дальше — вырезано цензурой;дальше — вырезано цензу

г. Санкт-Петербург

Алексей Сомов

Snuff

Осталось так мало теплых дней лета.

КрематорийКому — бесстыдная весна,кому-то песенка шальная,Кому-то весточка из сна:Я умерла, а ты как знаешь.И только ветер простоналда закачалися деревья,как забухавший Пастернакв обнимку с Анною Андревной.Ты кончилась, а я живу,зачем живу — и сам не знаю,а все как будто наяву,и снова песенка дурнаяпоёт, поёт, звенит, звенит,бесстыдно перепутав даты,а в небе радуга стоит,а в горле — мёртвый команданте.Однажды, ядерной весной,мы все вернёмся, как очнёмся,в горячий город, свой-не свой,и мы начнём, и мы начнемся.Скребут совки, картавит лёд,шипят авто, плюются шины.а в небе радио поётпро то, что все мы где-то живы.…белесые сухие небеса,глядящие осмысленно и цепко.И воздух будто взвешен на весахаптекарских —ни грана без рецепта.И церковь, и ограда, и кресты —все слишком просто, буднично, осенне,поскольку мир спасён от красотыи заодно — от веры во спасенье.И только удивлённый холодокпроскальзывает где-то между рёбер.Ты видишь —ангел в пластиковой робебосой ступнёю пробует ледок?И снова настигают голоса,дома, деревья, улицы и лица.И надо всем — пустые небеса,простые небеса Аустерлица.Воскресение, радость, сухие глаза,самый медленный поезд на свете,все, что можно представить и все, что нельзя —лишь бы только не видели дети.(Запрокинется в небо чужое лицо —и каштаны посыплются под колесо.)Променад по больничному дворику — глянь,как несуетна жизнь год за годом.Я в неё проникаю до самых до гланд,я вхожу в этот пряничный город.(А потом — только пряди намокших волос.Я взорву этот город, знакомый до слёз.)Но прошу тебя, ты обозначь, проследитраекторию главного чудаперед тем, как забьюсь-упаду посредиоживлённо молчащего люда.(И каштаны посыплются на тротуар, как последний,сладчайший,немыслимый дар.)…Зима как расплата, зима как ответпо прочным понятиям спящих кварталов.Да только и слов-то за пазухой нет —так странно, а раньше как будто хватало.А раньше хватало и слов через край,и силы, и славы — по самые звёзды.Пробьётся нечаянная искра —и карточный домик взлетает на воздух.И — голое поле, где выдох и вдохнарезаны ветром на равные доли.Звериная тяга, внимательный ток —так что же случилось, скажи, ради боли?…Не надо, не стоит, не трожь, не замай —декабрь успокоит, январь утрамбует.Зима как осечка. Зима как зима,да только вот снега не будет. Не будет.

Рождественская колыбельная

Закрываются глаза окраин.Ангел держит свечку в вышине.И шуршит-порхает на экранеяркий телевизионный снег.В вышине — то вспыхнет, то померкнет —самолёт ползёт сквозь облака,сквозь грозу и радиопомехи,словно сквозь опущенные веки,словно сквозь дремучие века.Спят антенны, провода и мачты.Гоблины. Пейзане. Короли.Все мертво на сотни тысяч ли.Что же ты не спишь, мой бледный мальчик,там, под слоем тлеющей земли?Никуда не выйти нам из дома.Посмотри на ржавый потолок —вот звезда Тюрьмы, звезда Содома,а над ней — звезда Чертополох.Усажу тебя, как куклу, в угол,сказочкой нелепой рассмешу,только б ты не слышал через вьюгуэтот белый, белый-белый шум.Расскажу про тридцать три печали,муравьиный яд и ведьмин плач.Как стонали, поводя плечами,страшными далёкими ночамилинии электропередач.А по корневищам и траншеям,сторонясь нечаянной молвы,по костям, по вывернутым шеямшли скупые мёртвые волхвы.Мучились от голода и жажды,табачок ссыпали на ладонь,тишиной божились.И однаждызабрели в наш неприютный дом.Сны перебирали, словно ветошь,пили, на зуб пробовали швы.Просидели за столом до света,а со светом — встали и ушли.Шли тайгою, плакали и пели,жрали дикий мёд и черемшу.Слушали бел-белый, белый, белый,белый, белый, белый-белый шум.Спи, мой кареглазый цесаревич —там, в стране красивых белых пчёл,больше не растёшь и не стареешь,не грустишь ни капли ни о чём.Ведь пока мелькает на экранемёрзлый телевизионный прах —ангел Пустоты стоит у края,держит свечку на семи ветрах.