– Да это ее Загнибида впутал, чтобы затянуть дело. Потом он сам во всем признался, – перебил Кныш.

– Погодите же, – продолжал хозяин. – Значит, подумал я, если б она была виновата, ее бы не отпустили. И говорю ей: «Пожалуй, я тебя найму, только прежде справлюсь как следует». – «Да наймите, сделайте милость», – просит она. Привел ее домой, а сам к следователю. И вот следователь мне сказал то же, что и вы, – ее Загнибида впутал... Вчера только дело было.

– А дорого? – спросил Кныш.

– Десять рублей и моя одежда.

– Везет! – крикнул Колесник.

– Спрашиваю ее: «Сколько за год?» А она: «Сколько положите, только одежда ваша». А я говорю: «Десять рублей хватит?» – «Хватит», – отвечает. На том и порешили.

– Глупая мужичка, – засмеялся Колесник.

– Если она останется у меня, – продолжал Рубец, – я ей и двадцать дам. Господь с нею! Вот я кухарке плачу три рубля в месяц, а что в ней особенного? Только что обед приготовит. А после обеда – поминай как звали! Эта, может, хоть дома будет сидеть.

– Пока не освоилась. А вот, подождите, солдата заведет, так начнет бегать, как другие, – сказал Кныш.

– Правда ваша, – заметил Колесник. – У меня тоже была прислуга из села. С полгода – все любо-мило, воды не замутит, а как познакомилась с солдатами, так шлюхой стала. И что только эти солдаты делают с прислугой!

– Солдаты – одно дело, – вставил хозяин, – а то еще водятся такие наставники, как моя кухарка. Та сейчас же начнет нашептывать: и того не делай, и это не твоя обязанность, и воды не носи, и грядок не поли. Думаю рассчитать ее, проклятую. За одно только и держу: никто лучше борща не сварит, чем она, прямо – объедение. Зато ж и терпи от нее: около печи не стой, ни слова не говори, ни во что не вмешивайся – так сразу и загорится!

– Городская. Эти городские, когда нос задерут, пиши пропало! – начал было говорить Колесник. Тут как раз вошла Христя забрать порожние стаканы, и разговор прекратился.

– Ну, а за что же Загнибида убил свою жену? – спросил Колесник, когда Христя ушла.

– Кто его знает, – ответил Кныш. – По-всякому говорят. Одни его обвиняют, другие – ее. Она, говорят, была очень ревнива... Он куда-то уезжал и лишний день задержался, вот она на него и напустилась. Ну, он ее и помял...

– Нечего сказать – помял, когда она на тот свет отправилась. Нет, он был скверный человек, а она очень добрая. Я знаю ее – она моя кума, и его знаю – окаянный, – продолжал Колесник.

– Да о чем мы толкуем? – крикнул Селезнев. – Играть-то будем или нет? – и он сердито взглянул на хозяина.

– Сейчас! Сейчас! – засуетился Рубец. – Христя! Как бы столик сюда принести!.. Или, может, в беседку пойдем? Тихо теперь, зажжем свечку – и катай-валяй!

– Да мне все равно. Кого ж четвертым?

– Нет четвертого, – ответил хозяин.

– А ваш квартирант? – спросил Кныш.

Рубец только махнул рукой.

– Не играет?

– Другим Бог и квартиранта пошлет такого, как надо, – сказал Рубец. – А мне какой-то нелюдим попался: все сидит в своей комнате.

– Что же он делает? – спросил Кныш.

– Пишет, читает.

– Дурак, видно! – решил Селезнев.

Колесник засмеялся, а за ним и Кныш.

– Само собой – дурак! – доказывает Селезнев. – Молодому человеку погулять, поиграть, а он сиднем сидит в комнате. Молодому человеку все нужно знать, все видеть – да! За барышнями ухаживает?

– И не думает, – ответил Рубец. – Говорю ведь вам: сидит в своей комнате да только и выходит, что на службу.

– Ну, дурак и есть!

– А наши жильцы хвалят: нет, говорят, человека более подходящего, – заметил Колесник.

– Да он-то не глуп. Начитанный, по-книжному так и гвоздит! – вмешался снова Рубец.

– Из новых, значит! Уж эти мне новые! Ничего никогда не видел, никакого дела не знает, а критиковать – давай! Слышали: корреспондент появился... описал всю нашу управу.

– Ну? – воскликнули сразу Рубец и Кныш.

– Да-а... Такого там наплел – страсть! О всех накатал... Я-то ничего: я старый капитан, обстрелянный... меня этим не проймешь, а вот другие возмущаются. Председатель говорит: непременно нужно в редакцию писать – кто такой, и в суд жаловаться. На свежую воду вывести!

– Может, и наш жилец. А вы что думаете? Вполне возможно, – сказал Андрей Петрович.

– Нет, – успокоил его Селезнев. – Учителишка есть такой. Новый учителишка прибыл: низенький, черненький, плюгавенький. Вот на него говорят. По крайней мере, почтмейстер говорит, что он какую-то рукопись отсылал в редакцию. Да черт с ним совсем! Когда же карты? – закончил он.

– Сейчас! Сейчас! Пистина Ивановна! Христя! Где же столик?

Христя вынесла из комнаты столик, за нею вышла и Пистина Ивановна.

– Столик – в беседку, – приказал Антон Петрович, – и распорядись, Писточка, чтобы свечи туда принесли; оно бы неплохо было на другой столик поставить водочку и закуску.

– Прощайте, Антон Петрович, – сказал Колесник, вставая.

– Прощайте.

– Так что вы скажете: можно надеяться?

Антон Петрович сделал недовольную мину.

– Не знаю, как голова посмотрит, – ответил он уклончиво.

– Уж вы постарайтесь, – просил Колесник и шепнул что-то на ухо хозяину.

– Ладно, ладно! Приходите завтра в думу, – ответил ему Антон Петрович.

Колесник всем поклонился и, грузно ступая, ушел.

– Принесла его нелегкая! Мужик мужиком, а сиди с ним и теряй время, – жаловался Антон Петрович.

– А в шею! – крикнул Селезнев.

– Насчет таксы, верно? – спросил Кныш.

– Да обо всем понемногу, – промямлил Рубец.

– Ну, идем, идем! – торопил Селезнев, спускаясь с крыльца в садик.

За ним последовали Кныш и хозяин. Вскоре они скрылись за темнеющими деревьями. В небольшой беседке на раскрытом ломберном столике уже стояли зажженные свечи, освещая две колоды карт. Селезнев первый вошел в беседку, схватил колоду карт и начал ее быстро тасовать.

– Живей! Живей! – кричал он, торопя Кныша и Рубца, не спеша шедших по аллее и о чем-то оживленно беседовавших.

Кныш удивлялся, что овощи и фрукты так хорошо уродились, когда все жалуются на недород. Рубец относил эти жалобы к людской ненасытности, рассказывал, когда какой дичок посадил, каким прививки делал, какие колировал.

– Готово! – крикнул Селезнев, когда они приблизились к беседке.

– Ну и заядлый этот капитан! Не даст людям поговорить.

– О чем там еще калякать, когда дело ожидает? Прошу брать карты. Чья сдача?

– Дайте ж хоть сесть! Ну и горячку порет! Вы на войне тоже так горячились? – спросил Кныш.

– А-а, пардону уже просите? Ну, Бог с вами! Вот моя дама, – открыв карту, сказал Селезнев.

Кныш и Рубец тоже взяли по карте. Выпало сдавать Кнышу. Он взял одну колоду, перетасовал, снял, посмотрел на нижнюю карту и сразу положил ее. Потом взял другую колоду и проделал то же самое.

– Вот уже колдует, ворожея! – сердился Селезнев. – Все черная масть, и баста! Я вас всех сегодня попарю! Ух, знатно попарю! Снимите, что ли...

– Да снимайте уж вы, – Кныш пододвинул к нему колоду и начал сдавать.

В беседке стало тихо. Слышно только, как шелестят карты на зеленом сукне.

– Раз! – сказал Кныш, разглядывая свои карты.

– Два, – тихо откликнулся Рубец.

– Три! – рявкнул Селезнев.

– Бог с вами! Берите, берите! – заговорили Кныш и Рубец.

И снова стало тихо.

– Семь червей! – крикнул Селезнев.

– Вист, – сказал Кныш.

– Пас! – отозвался Рубец.

– Открывайте!

Рубец выложил свои карты на стол.

– Без одной! – крикнул Селезнев, выкладывая свои.

Кныш побагровел от злости и сердито бросил карты, а Селезнев, улыбаясь, стал сдавать.

В комнате зажгли свет. Весело засверкали огни в раскрытых окнах, по стенам забегали тени, засуетились люди в доме.

– Марья! Ты уж, пожалуйста, сегодня не ходи никуда, – сказала Пистина Ивановна, стоявшая на пороге кухни, белолицей и черноглазой молодице, которая перед зеркалом завязывала шелковый платок на голове. – Видишь, гости... надо им хоть жарко?е приготовить.