ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Шел рассвет сквозь туманную тишь, Первый луч еще прятался где-то, Не коснувшись оранжевым светом Ни домов, ни панелей, ни крыш. Не разбужены птицы росой, И окутаны камни дремотой, Но сбегаются к школьным ворогам Голосистые дети гурьбой. Вот Богдан, он выходит вперед, Как олень отделяясь от стада, Влез на камень и пристальным взглядом Оглядел детвору у ворот. И сорвал свою шапку оратор, Как Антоний[16] в театре, взмахнул Над толпой, чтоб прервать ее гул, Сдвинул брови и крикнул: «Ребята! Я обращаюсь не к подлизам, а к честному народу, Ко всем, кто не боится ссадин и не боится йоду, Кто смело ходит по тротуарам, отважный, гордый, и ловкий, И делит песню, как горсть орехов, украденных у торговки! Ребята! Разве вы забыли, как туго набив карманы Камнями, пробками, шпагатом и проволокой рваной, Мы шли в разбойничьи походы оврагами Варшавы, И электрический фонарик светил на камни и травы? Еще шумят в саду у ксендза те вишни, что мы ломали, Сверкают оси велосипеда, пока в овраг не попали, Гнусит шарманщик у черного хода и ждет свою подачку, И обезьянка разносит билеты, по пять грошей за пачку. Нам не забыть крикливой торговли — газетчиков состязанья На перекрестках, где дым и копоть и тусклых огней сиянье… Бывало — с буфера на буфер, звонки гремят — потеха! А как директору в портфель мы ежа положили для смеха! За это Франца прогнали из школы, а нас директор проклял, Но в ту же ночь из его кабинета летели со звоном стекла. Когда ж он на утро спросил: кто зачинщик? — и нам грозил наказаньем, Полсотни рук в ответ на это поднялись в гробовом молчанье. Итак, во имя дружбы у этого теперь не доступного входа, Клянитесь быть вместе! Вперед, ребята! Хотя бы в огонь и в воду! Нет, подумайте, лысый-то олух наш! Хоть и держит в руках золотой карандаш, На плечах, видно, носит капусту! Объявил, что закроется школа, что здесь Вместо смеха скрипеть будет ржавая жесть, Будет в комнатах тихо и пусто. Дверь закрыта. Покроются плесенью в миг Эти окна и полки пособий и книг, Синий глобус покроется пылью. Дверь закрыта! Где сторож? И кто украл ключ? Школы мет! Так попробуй — рыдай и канючь, Лбом попробуй в кирпич стучаться! Потушили наш свет, чтоб окутал нас мрак! Где-то школа, как в море далекий маяк, Не доплыть нам туда, не добраться. Миллионы подростков без школ, Миллионы голодных без школ На бесчувственном сердце отчизны! Пять мильонов детей пропадает На задворках окраин и сел. Ноют плечи и руки: Работы! Кровь кипит от единой заботы. По великим открытьям тоскуют сердца И по горному ветру — грудь! Глухо зреет тоска. Из нее вырастает борьба. Вот наш путь! Наш народ приготовился к битвам — вперед патриоты К воеводству в Сосновец шла с песнями молодежь В их карманах лежали бечевки, окурки и пробки. Сообщили газеты, что в Лодзи на днях, В магистратской столовке, Отбивали чечетку кастрюли и ложки На лысинах знатных вельмож — Благодетелей били мальчишки, увидев, что в миске Вместо супа к обеду им подали просто очистки! Я слыхал, будто в церкви, под Львовом, устроили митинг крестьяне, Я слыхал, что бастуют в Силезии На литейном заводе Монтвилла, И, напугано стачкой, правление им уступило! Бунт растет, Он выше крыш! По земле гудит звон тревожный, слы-ышь?! Зашумел народ У ворот. Разве куклы мы, Или мало нам бед? Или духу не хватит крикнуть: Нет! Не хотим! Не дадим! Вперед! Эту школу на гвоздь не дадим мы забить, Не дадим мы крапиве карнизы обвить! Пусть глаза наши мглою одели, Пусть нам с детства внушали почтенье и страх И фальшивый нести заставляли нас флаг, Поглядите — есть луч даже в щели! Пусть державные трубы ревут — этот звук Не сотрет дорогого звучания букв! Тьма в глазах, словно пена морская… Ближе плечи, товарищ! Всей массою встань! Пусть нам лозунг и песня расширят гортань! Мы невеждами быть не желаем! Что ж сегодня везут нас за город, чтоб там, на полянах зеленых, Мы смотрели, как к яблоням стройным навстречу бегут анемоны, Чтоб резвились как дети и наших господ хвалили, Чтоб в корнях у фиалки еловую свечку палили, Червяков целовали и, играя на вербовой дудке, Натощак собирали в дырявый картуз незабудки! Не позволим из нас вербовать дураков! Эй, вниманье! Мы не будем коров по гречишному полю гонять! Не пойдем на гулянье! Здесь, у школьной стены, встанем мы гарнизоном железным, Сдвинем шапки свои набекрень И засвищем любезно. Мы в карманах ощупаем пробки и камни рукою привычной, Поприветствуем вас, господин полицейский, отлично! Пусть над нами зигзаг нарисованный будет сиять — в знак протеста, Целый день мы пробудем в окопах, не тронемся с места. А под вечер пойдем по аллеям, бульварам с речами и пеньем И расскажем, как юным был выигран бой поколеньем!» Смолк Богдан и стоял без движенья Изваяньем, не знающим страха, Только лоб был в поту от волненья Да подхватывал ветер рубаху. Только шапку рука теребила… В этот миг из-за крыш, где-то с краю, Над землей поднималось светило, Золотые лучи рассыпая. Гребешком золоченым застряло В волосах, поднимаясь над зданьем… И по лицам ребят пробежало Хмурой тенью воспоминанье. Это памяти серые тени (А лучи в волосах все играли), Это скорбь и тоска сновидений, Это тени забот и печалей. Это гнев, что о гневе тоскует, Это дали туманная пена, Это пруд засверкал и не чует, Что в нем солнце стоит по колено. Это гнев, что спрессован, как глыба, Что комками сердца наполняет. На дороге сквозь камня изгибы Еле слышно трава прорастает… Это гнев, но не тот, что с корнями Вырывает деревья, как буря… Где-то скрипнули в доме дверями… Тишина разлилась по лазури. И тогда поднял руку СкобЕлек. Сновидение! Ты не забыто, — Как следы от колючек на теле И как уксуса след ядовитый. Ты лицо обвело синевою, Под глазами кругами застыло, Все опутало тайною мглою И ему ничего не открыло. Так стоял он босой и качался Комья в горле… кто мог бы поверить? Он секунды считал. Задыхался. Но вздохнул и решил лицемерить, Извинился, что он не оратор, Что боится — не сбиться бы с мысли. Нервно руки сплелись, пальцы сжаты… Не слова полетели, а листья. Цедит мысли спокойно и трезво, Но момент — и, не внемля рассудку, Улыбается хитро и резво, Отпуская кабацкую шутку. Бурей, вишнями, ярким алмазом Завертел, заигрался, сверкая, Лишь смеется прищуренным глазом, И горит алый рот набухая. Словно пчел шумный звон над травою Разбросал он пинком шаловливым, Он по степи несется волною, Мнет цветы, давит гроздья и сливы. Он кричит: «Разве время сражаться, Если лето вокруг зацветает? Разве руки в асфальте родятся? Разве ветер из труб вылетает? Пусть посыпалась в Лодзи известка — Мы же челн смастерим из бересты! Или шум мастерских и заводов Поважнее дроздов и удодов?» Так гримасой и шуткой трактирной Он над страстью Богдана смеялся И, как тот над идиллией мирной, Над призывом к борьбе издевался. Знойный полдень и вечер морозный, Дождь и солнце в одно сочетая, РассыпАл он поддельные звезды, Яд иронии в пафос вплетая. Лгал, манил, притворялся серьезным, И в ответ по всему переулку Как из пушек ударило грозно: «На прогулку! Прогулку! Прогулку!» вернуться

16

Антоний — римский военачальник. Здесь герой поэмы сравнивается с героем из трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра», который вдохновляет свои войска перед боем.