БОГДАН: Я наблюдаю за тобой уже пять минут. Вид у тебя, как у сумасшедшего или влюбленного. Я не сразу подошел к тебе, я долго колебался. Но я решил узнать причины твоего скандального поступка утром у школы.

АНДРЕЙ: Ты употребляешь слишком умные слова и напрасно морочишь мне голову.

БОГДАН: Раз я уже пересилил себя и первый произнес слово, ты не напугаешь меня надутыми щеками, Мерзавец! На таких, как ты — пальцем указывают! Из тебя вышла наружу дрянь, как из лягушки, если ее проколоть. Но верил ли ты сам в свою дырявую истину? Неужели это сладкое кваканье было голосом твоего сердца? Что обещали тебе за срыв борьбы?

АНДРЕЙ: А что обещали тебе за то, что выслеживаешь меня? Из-за деревьев вылез, сыщик… Возвращайся к деревьям!

БОГДАН: Оставь свои «деревянные» шутки! Просто удивительно — откуда в тебе столько наглости? Гуляешь по лесу, как ни в чем не бывало, вздыхаешь по белкам, когда я не могу найти себе места. Послушай, поговорим откровенно… Меня мучит, как застрявшая заноза, одна мысль. Боюсь, что и я отчасти виноват. Кажется, я совершил ошибку. Не так уж часто нашим ребятам удается вдыхать полевой ветер. Какое купанье знают они, кроме канав и ям? Перед ними маячили зеленые просторы, а я их уговаривал плюнуть на солнечную погоду и итти драться. Нам не привыкать ходить с окровавленными носами, никто бы не отказался, если бы это понадобилось завтра. Но прогулка есть прогулка, и сегодня праздник. Значит получилось так: я, глядя на себя, проглядел пятьдесят живых существ, для которых по-иному сложилась картина мира. Я слишком выдвинулся вперед и просчитался. Только не воображай, что это снимает с тебя вину. Андрей! Скажи, может быть, это моя ошибка тебя так взволновала?

АНДРЕЙ: Твои ошибки и прошлогодний снег для меня одно и то же. Если хочешь, возьми перочинный нож и вырежи на сосновой коре список своих ошибок! (Хочет уйти.)

БОГДАН: Постой… Еще два слова. Андрей, мы были друзьями. Лучшие минуты моей жизни связаны с тобой. Сегодня мы враги. Ты хотел этого. Почему я разговариваю с тобой? Почему не плюю тебе в лицо? Неужели сила воспоминаний больше, чем сила правды? Но ты попрал и воспоминания и правое дело. И это конец. Ты запачкал себя и нашу дружбу. У тебя в эту минуту глаза самоубийцы… Андрей! Будь прежним Андреем, вернись к нам… или… или… тебе останется только… покончить с собой в этом лесу.

АНДРЕЙ: Тысяча бородатых баобабов! (Убегает.)

БОГДАН (один): А все-таки я уверен, что тебя подкупили[17].

ГЛАВА ПЯТАЯ

По лугам и перелескам, По холмам и нивам плоским, Тенью, блеском, тенью, блеском, По кустам змеиным жестким, По трущобам и дебрям диким, По корням, по стеблям повилики, Средь камней, средь песков и суглинка Одинокая вьется тропинка, Убегает все дальше, все уже… Где-то пень заскрипел неуклюже, Стонут ветки, склоняясь в бессильи, И кусты растопырили крылья, И летят из пращи шелестящей С визгом шишки. Андрей среди чащи Слышит эхо печального зова, Он глядит сквозь косматые ели, — Кто там стонет? То коршун парящий, Или жалобный крик коростеля? Это лес-исполин, раскорячась, Гнет стволы для поклона земного, И хохочут сучки его гулко… Так идет он лесным переулком, Вот дошел до широкой аллеи, Той аллеи, где ветра затеи, Где пушистые зайцы и ветер Вперегонку летят, словно дети. Так Андрей сквозь пески и коряги Шел по следу медведя-бродяги. Наконец он дошел до лужайки, Что лежит в небольшой котловине. С трех сторон ее бор окружает, И одна сторона исчезает В каменистых холмах и обрывах, Где в песках, буреломе и глине По наносам косым и песчаным Пламенеют кораллы бурьяна. Там, на юге, жара и прохлада, Здесь же сел перепуганным стадом Можжевельник, чью темную зелень Диадема лугов обрамляет. Пригорюнились темные ели, А о чем загрустили — кто знает! И к земле, убаюкан травою, Прислонился Андрей головою. На лесной лужайке Лежа, Хорошо на мягком ложе Ощущать лесную явь И всмотреться в стебель длинный, Словно дерево высокий, И, вдыхая запах глины, Вдруг пыльцой запачкать щеки И пуститься лугом вплавь. И доплыть туда, где корни Сплетены, как узел черный, Где таится смысл пути. Голод легких утоляя, Ощущать пыльцы стремленье, И, в зеленый хор вникая, Сердца тайное движенье С ритмом трав переплести. Окунуть свою усталость В волны трав, в живую алость Маков, жмущихся к земле. Видишь? — жук, он лапки чистит, Он готов к передвиженью Под зеленым небом листьев По морям воображенья На цветистом корабле. Поплывут живые пчелы, Жук-рогач, трубач веселый Сядет, рогом шевеля, Тихий плеск пойдет по лугу, Оживут немые скалы, И заснут лицом друг к другу Мальчик маленький усталый И могучая земля. Вон две бабочки с кочки вспорхнули И, блестя золотистою пылью, Над зеленым жабинцем раскрыли Паруса своих бархатных крыльев. В их полете боязнь и сомненье — На какой же цветок опуститься? Повилика цветет в отдаленье И зовет ароматом напиться. Словно скрипки бесшумные струны, Мелодичные звуки трепещут, И распущенных крыльев рисунок Под лучами то гаснет, то блещет. И Андрей, очарован сверканьем, Все глядит на волшебные тени, Он в волненье вскочил на колени — И слова разнеслись по поляне: «Мотыльки! Мотыльки! Ваши крылья Не затмят и сияние дня! Вы красивей сверкающих лилий И намного счастливей меня. Вашу жажду роса утоляет, Кормят вас поцелуи лучей. Ароматный нектар собирая, Вы летите в цветенье полей. Мое сердце тоскою задето, Да и может ли быть мне легко, Если девочка-радуга где-то Далеко, далеко, далеко. Вы от звука речей встрепенулись, Но слова вам не сделают зла, Я нагнусь, чтобы крылья коснулись Опаленного зноем чела. Я спрошу вас: — Откуда вы родом? Над каким вы созрели цветком? И давно ли за солнечным медом Вы летите так дружно вдвоем? Не встречалась ли вам та дорожка, Та поляна в сиянье лучей, Где танцует в траве босоножка Средь зеленых и стройных стеблей? Мотыльки! И когда вы сгибались Над росою в цветочном венце, И когда вы, сверкая, купались В золотистой цветочной пыльце, В ее волосы ветер вас впутал, Или сели вы к ней на ладонь, Лишь нагнулась задуть на минуту Колокольчиков синий огонь? — Пусть же солнце, играя на флейте, Дальше по небу гонит стада. Боль мою поскорее развейте, Отыщите дорогу туда!» И встрепенулись бабочки лесные, Как будто поняли его живую речь, И выпрямили крылья золотые, Стряхнув росу с цветка зеленых плеч. И поднялись. И поднялись за ними, Как вожжи, две незримых полосы, И быстро за конями золотыми, Почуяв легкость вдруг в ногах босых, Пошел послушный, радостный Андрей, Следя за поворотами теней. По богородским травам и пырею, По гальке, шелестящей под ногой, Цветные эльфы повели Андрея До оползней песчаных над рекой. И дальше, каменистыми холмами, Где царствует седой чертополох, И где песок вздымается волнами, И где бурьян коралловый засох. Где желтый зной над склонами расстелен И тянется песчаная гряда, И дальше — в неожиданную зелень Влетели и исчезли без следа. Андрей замедлил шаг. Куда он вышел? Пред ним стоял зеленый юный лес, Как лестница — все выше, выше, выше, От кустиков — к вершинам до небес. Прижалась зелень чахлая по краю, С трудом трава растет среди песка, А посреди — расщелина зияет Крута, красна, мертва и глубока. Над ней темнеют каменные своды Угрюмых плит — они внушают страх, Как памятник надгробный на камнях, Построенный усилием природы. Он спаян плесенью. И в мелком углубленье, Где мох торчит, прохладен и колюч, Меж двух камней бежит прохладный ключ, Сочится, каплет, брызжет в нетерпенье И падает в бассейн, который бьет, Наполненный подземным клокотаньем, И лентою ручья бежит вперед, Развеселив расщелину журчаньем. И наклонясь над пенными струями, Прохладу с жадностью глотал Андрей И, встав в поток обеими ногами, Пошел туда, куда бежал ручей. Льются струи, льются По пескам и средь болот, Спрячутся, найдутся, К травам прикоснутся, Близок, близок, поворот. Меж оврагов и полян Стережет водоворот, Но ручей от солнца пьян, Он бежит, бурливый, Обнимая ивы Стан. Рой стрекоз над тиной Бойко пляшет и поет. От теней их длинных На воде морщины, Луч ныряет в лоно вод. На воде горит сапфир, И Андрей проходит вброд. Пусть кипит весенний пир! Как овраг безбрежный, Полон лилий нежных Мир. И бегут к потоку Ручейки со всех сторон. Волны ярче стекол! Вздрогнула осока — Диких уток слышен стон, Видишь — сотни длинных шей? Узел струй переплетен, Как клубок шипящих змей. Так лети, ликуя, И о камни струи Бей. А там, где кончается зелень осок И листья ольховые вьются, Спускаются ветки в ручей из-под ног И чьи-то шаги раздаются. Щеглы встрепенулись, и вздрогнул камыш, Листва опустилась понуро, И шопот бежит по земле, словно мышь. И темные бродят фигуры. На зеленой дудке Ветер песенку сыграй! Замер берег чуткий, В пене незабудки, Мчись волна в далекий край! Как песок на дне багров! Ветер песенку играй, Чтобы грянул хор ручьев! Там над головою Убранный листвою Кров. Фигуры согнулись… Что ищет на дне Народ этот странный и жалкий? Ты видишь — у каждого горб на спине, В руках — суковатые палки. Подходят, и видно по сжатым устам, Что делают важное дело, Мешки за спиною подобно горбам Вросли в их усталое тело. Ах, ручей, скорее! Видишь — ниже солнца круг… Добеги быстрее Вон до той аллеи. Погляди на дальний луг — Не узнать его сейчас! Там девичьей песни звук Ярко вспыхнул и погас. Венчик солнца низок — Предвечерний близок Час. По лесу идут не спеша мужики, По мху осторожно шагают. Как камень тяжелый, их давят мешки И им наклоняться мешают. И плачет над ними листвы водопад. Обдав их зеленою пеной. Они удивленно на парня глядят, Что бродит в воде по колено. Эй, ручей, что ждешь ты? Видишь — сборище берез, И обуты ножки В снежные сапожки. Берег гребнем в пену врос, Мчатся струи со всех ног, А у девственных берез, Где камыш от струй оглох, Жмутся незабудки, Два цветка-малютки, В мох. Оделся вереск мглой туманной, И ветер сел в кусты на луг. Склонившись над водою, Анна Лесную пыль смывает с рук. Мелькает розовое платье На темном фоне камышей, И хочет слепо подражать ей И отражать ее ручей. Она стоит, и ей навстречу Летит растрепанный поток. Дрожат ее нагие плечи, И солнца меч на шею лег. Сплетением огня и дыма Бьет пена у ее колен, И снова мчится мимо, мимо Водоворот зеленых пен. В предсмертном сиянии солнца так странно Вода перед ней разбежалась кругами… Как будто колдует волшебница Анна, Плетет обручами огни за огнями, Как будто преступница юная хочет, Колдуя, кому-то беду напророчить. Нет, так Андрей не думал! В этот миг он С биеньем сердца сросся телом. Он стал порывом, вспышкой, криком… Что ж медлит он? В ушах гудело… Сигналы, звезды, лютни, искры — Смешалось все, и грудь горела. Но медлил он… Так будь же смелым! Откуда же, чорт побери, в ушах эти глупые свисты? Набрал он дыханье… Вперед! Скорее! И брызгая пеной на травы поляны (Пусть сыплются искры!), от радости пьяный И тихий, как нива, Он встал Перед Анной. (Где-то крикнула сонная птица в ветвях.) В пурпурной оправе, В умирающей славе Дня — Темноты приближенье. Наклонили кувшин И разлили вокруг Тишину. Догоняет мгновенье мгновенье, И волна догоняет волну. Словно ирис, в воде отраженный, Лик ее, над ручьем наклоненный; Но едва гладь волны величавой Тронет ветер рукою шершавой — И тотчас же цветок исказится, Поплывет, задрожит, раздробится, Не цветок — а змея водяная! Так и Анна — вдруг стала другая… Исказилось гримасою страха Все лицо ее, брови вспорхнули, Бледный рот задрожал на мгновенье, Но зрачки ее дико блеснули, И Андрей в них прочел отвращенье! Отвращенье… И в ту же минуту, Приподняв свое платье, как будто Опасаясь запачкаться, Анна Отскочила, как кошка… взглянула И стрелою помчалась налево, В чащу леса, крича беспрестанно: «Ах, сударыня! Где же вы? Где вы? Мне грозит хулиган… оборванец… Невоспитанный грязный мальчишка!» И над лесом, как яркая вспышка, Крик ее приподнялся и замер… Повторили деревья: грязный… Прошептала вода: мальчишка… Ветер громко сказал: оборванец… А эхо Разыгралось над лесом, Разорвало над лесом Тишину, как завесу, Повторяя Со смехом: Хуу-лига-ан!.. Хуу-лига-ан!.. Хуу-лига-ан!.. Ууу-аа… Ууу-ааа… ааа… Крик еще падал в волны, Шелестел еще в сонных листьях, Но вот в пустоте грянул выстрел… Вздрогнул лес и поник безмолвно. Шепчет лес… Дышет лес… Грянул выстрел, другой и третий, И протяжно четвертый ответил… Дышит лес, Пахнет лес… И видит Андрей — сквозь тростник, напролом, Склоняясь к воды изголовью, Бежит человек с побледневшим лицом И весь обливается кровью. И падает с шумом ничком на песок, От боли теряя сознанье, А лес уж проснулся от топота ног, Сбегаются молча крестьяне. И вот подошли и столпились вокруг, На землю мешки побросали, Нагнулись и вынули камень из рук И тряпкою лоб обвязали. Смочили водой окровавленный рот, Потом приподняли за плечи И вот на руках понесли его вброд К померкнувшей чаще навстречу. Замер ветер за рощей туманной, Еле слышно бормочет ручей, Неподвижный, глухой, деревянный Цепенеет в осоке Андрей. Жжет ступни серый сумрак песка, Никнут травы к земле поминутно, Вьется вечер, как дым чубука, Дремлют бабочки, пчелы и трутни. Все молчит. Лишь звучит у виска Комара однозвучная лютня. И почудилось вдруг Андрею, Что на теле кора вырастает, И сучки, и ветки над нею, Сердце делят его на две части, А из сердца кровь вытекает, Опьяняет, как ветер вешний, И бежит по сучкам так сладко И шурша протекает к пяткам… Он теперь не Андрей — он орешник! Так минута одна промчалась, Но ему она годом казалась. Вдруг он выпрямил руки и прыгнул с разбега Через темный ручей… И вода задрожала, И вода понеслась по следам человека! Он бежал, словно свора собак настигала И грозила схватить его… Он торопился. Вот он — лес! Он, почти не дыша, притаился И увидел — пред ним расстилалась поляна, Где деревья стояли стеной, полукругом, Та поляна, где тонкая девочка Анна Танцовала в траве, улыбаясь подругам. Как давно это было! О, где вы, бутоны Тонконогих цветов? Где плясуньи лесные? Где ромашки и мальвы, где терн и пионы? Где ты, магия красок? Все блекнет, все тонет, Растворяясь в пурпурной волне небосклона. Это значит, что солнце за горы упало. И поляна в венке из ветвей потухала, Как виденье, как призрак лесного пожара… Лес вокруг обступал ее ближе и ближе, Поднимались древесные головы выше, Так, что неба кусок, что был виден над бором, Становился то серым, то синим, то черным. А внизу на корнях темнота проступает И платок заколдованный ночь расстилает. Это были два мира: один — словно сцена, Где кровавой красою сияли подмостки, А другой — канул в тьму. И в Андрее поднялся Неожиданный гнев. И кулак его сжался, Этот детский кулак стал от ярости жестким, Он кому-то грозил… Умолк последний всплеск лучей. Прислушайся — и в царстве дремы Услышишь шорохи корней, Ночные вздохи насекомых. Лучи погасли. Дремлет ширь. Подстерегают жертву совы, Летит, срывая лист дубовый, Подслеповатый нетопырь. Скорей, а то вот-вот испуг собьет с дороги! Бежит к вокзалу детвора, — давай бог ноги! Закачались от шагов скаты полевые, Зашумели голоса в чаще молодые. Под ногами бурелом стонет в перелеске, Свежий ветер в ноздри бьет, больно ветер резкий! Вот и станция — гляди — в маленьком поселке. Все мальчишки собрались, голодны как волки. И когда доели все, пошепчась во мраке, Мол, прогулка ничего, только голод мучит, Вышел молча на перон человек во фраке, С ним, сияя в орденах, молодой поручик. Штатский складно речь сказал, кончив польским флагом[18], Офицер тут подошел, рост их измеряет, Смотрит зубы, языки, строю обучает: Рассчитайсь! Ровняйсь! Ложись! По четыре — шагом! Честь!! (полусерьезно, полушутливо) Довольно… Пора в вагон садиться. Школьники ждут нетерпеливо. Наконец-то подан вагон… Грузиться! Грузятся. Грудью на дверь напирают. Доски трещат. Грохот бьет им в лица. Через пять минут поезд прибывает, — Прицепит вагон, просвистит и помчится. Словно во сне, из лесного плена Сквозь тишины ночные озера С разных сторон одновременно Андрей и Богдан выходят из бора. Брови Андрея стянуты хмуро, Рвет он в раздумье стебли бурьяна. Движется медленно и понуро Сгорбленная фигура Богдана. Одновременно дошли до вагона, Так что даже столкнулись колени, Поднял Богдан глаза удивленно, Дрогнули скулы от напряженья. Учитель подал знак — и хор вступает, И груди нотой маршевой раздуты, Секунда за секундой — вырастает Серебряное дерево минуты. Утихло — и опять надулись шеи, И песня поднялась и застонала Мильонами смертей в сырых траншеях, Разрывами смертельного металла. Она по стеклам била канонадой, Как конский топот на мосту, звенела И, опустившись на перон с досадой, Фальшивила, срывалась и хрипела. Давила грудь и к горлу шла слезами, Пока последний звук ее не замер. Кто смел здесь поранить торжественный гимн? Кто песнь смертоносную косит? Кто искру восстанья сквозь сумрак и дым От сердца до сердца доносит? Кто пламя из пепла опять возродил И гневом раздул многолетним? Ладонью Андрей старый марш потушил, Чтоб новую песню запеть нам: «Товарищи! Мираж погас, И пробил ненависти час. Свершает шар земной свой круг. Пусть камень вылетит из рук! Пусть режет лист, сгибает прут, Пусть обжигает черный пруд. Пусть он пугает подлеца И будит смелые сердца! Так сокол бился наугад, А в грудь его сочился яд, И сокол сонный и ручной Летал по клетке золотой. Но вот однажды грянул гром, Упал огонь, сжигая дом, Обуглил перья, ранил грудь, Но в сердце вихрь успел вдохнуть! Так я, отравленный мечтой, Разбужен былью громовой, Сегодня призываю вас! Товарищи! Мираж погас! Вперед! То времени призыв! Пришла пора вскрывать нарыв. Пусть кипятком в глаза господ Обида жгучая плеснет! Мы знаем холод, мрак и гнет, Мы — в муке дней зачатый плод! Взращенное среди болот, О племя львиное, вперед! Во тьме, всему наперекор, Мы тянем к свету жадный взор. Пусть платит свора палачей За кровь отцов и матерей! Не заглушит рыданий гимн! Гортани слабы — трудно им Перекричать подземный гром… Друзья! Плотней ряды сомкнем! Повсюду, где туман дорог, Где ранит камень язвы ног, Мы под дождем и под огнем В руках Грядущее несем!» Дрогнул поезд черный, Плюнул дымом и огнем. Пышный и узорный Дым поплыл по дерну. Поезд мчится, мчится вдаль, И колес мятежный гром Заглушает пастораль! Прежде чем зари лучом Небо заалеет, Пусть в сердцах созреет Сталь. вернуться

17

В «Комментарии» к поэме поэт указывает, что эта часть вначале была написана пятистопным ямбом, но была слишком искусственной. Шенвальд заменил пятистопный ямб прозаическим диалогом.

вернуться

18

«…кончив польским флагом» — т. е. ура-патриотическим призывом. Здесь — насмешка поэта над милитаристским воспитанием польской молодежи, ограничивавшимся чисто показной шагистикой, вместо серьезной военной подготовки.