— Она была девственницей? — спросил Михал с иронией.

— Видишь ли, она не была замужем и никто не знал за ней дурного поведения. Она спасла меня. Но и старик истощил свои силы в борьбе со мной и погиб. Последние его силы ушли на то, чтобы я всегда видел Маргарету старухой, до самой ее смерти. Но разве можно сказать, что осуществилось его желание причинить нам зло? Нет! Мы были по-своему счастливы. Я, знаете ли, делю женщин на «единственных» и «многих», так вот и Маргарета в обличье старухи сделалась для меня единственной.

Но это еще не конец!

Человек, которого я убил, оказался соплеменником Маргареты. Я взял себе его имя и отправился вместе с Маргаретой на ее родину. Это входило в мои планы…

Михал слушал с напряжением, сжав кулаки.

— Я недолгое время выждал, пока не скончалась мать этого человека. Я многое знал о нем. Он давно покинул родину, а до этого жил замкнуто, мало кто видел его. В его родовом замке жили другие владельцы. Я устроил на всякий случай пожар в нежилом крыле замка, где хранились семейные реликвии — портреты, в частности. Его единственный сын не видел отца с младенчества. Маргарета все знала обо мне. Она знала и о настоящей Кларинде, о своей сестре. Возможно, она знала и о нашей дочери. Я хотел вернуть замок юноше, единственному потомку древнего рода. Возможно, Маргарета хотела устроить судьбу своей сестры и племянницы. Маргарета была доброй.

— Убийца! — воскликнул Михал. — Я не приму от тебя ни услуг, ни подачек! Я отомщу за отца!

— Вы, конечно, уже поняли, — продолжал Реджеб, не обращая внимания на слова юноши, — имя того человека, чьим невольным убийцей я стал, — Жигмонт Запольи! Это отец Михала. Они очень похожи, — Реджеб улыбнулся.

— На этот раз тебе не вывернуться! — Михал соскочил с подоконника и подошел быстрыми шагами к тому, кого еще недавно звал отцом. — Ты умрешь!

— Если ты собираешься вызвать меня на поединок, — Жигмонт пожал плечами, — то я драться с тобой не стану. А если ты задумал подослать наемных убийц или сам прикончить меня из-за угла — так это замысел недостойный, однако отговаривать я тебя не стану. Только вряд ли тебе удастся меня убить. Пока еще это никому не удавалось.

Молниеносным движением юноша выхватил из-за пояса кинжал и ударил…

Раздался слабый вскрик…

Кларинда бросилась к дочери и подхватила ее…

Девушка заслонила отца, а Михал уже не мог остановиться. Кровь, проступившая на плече, промочила платье. Ивана потеряла сознание. В комнате поднялась суматоха. Явились вода и чистое полотно. Мария перевязала рану. Девушка была без сознания. Реджеб взял дочь на руки и перенес в ее спальню. Все вошли следом. Ивану уложили на постель. Смуглая рука отца гладила ее темные волосы. Михал невольно заметил, что пальцы у отца и дочери похожи — длинные, тонкие и сильные.

Глава 37

Маргарету похоронили тихо, в старом склепе.

Дня через два после похорон Михал осторожно постучался в дверь комнаты Иваны.

Родители сидели у постели дочери. Она уже чувствовала себя лучше.

— Войди, Михал, — спокойно произнес Реджеб.

— Как ты узнал, что это я? — сумрачно спросил юноша.

— А я решил, что ты должен стучать очень тихо.

Ивана повернула голову:

— Пусть он уйдет! Я не хочу говорить с убийцей!

— Теперь, — лицо Михала совсем помрачнело. — Теперь я тебе не ровня. Теперь думаешь, тебе найдут мужа побогаче, а, может, и познатнее. Там, откуда твой отец родом.

Слово «отец» он произнес почти примирительно.

— Ты бы лучше ушел, Михал, — сказала Кларинда. — Она еще слабая, ты мучаешь ее.

Михал молча отвернулся и хотел было выйти. Голос девушки остановил его. Реджеб улыбнулся.

— Твой отец был убит в честном поединке, — начала Ивана. — И я сержусь на тебя вовсе не за то, что ты хотел отнять отца у меня, когда я только нашла его. Пусть ты не думаешь обо мне. Пусть! Но за что ты хотел наказать мою бедную мать, отнять у нес человека, которого она любит!

— Я ни у кого ничего не хочу отнимать, — произнес Михал беззащитным от кротости голосом.

— У меня вот какая мысль, — безразлично заметил Реджеб, отвернувшись к окну. — Мы вернемся в город. Никто ничего не скажет, ни о чем не догадается! Я вернусь с женой. Моя жена — законная владелица Гезале! Но после свадьбы во владение замком и угодьями вступят Михал и Ивана. А мы уедем. Вероятно, на мою родину.

— После чьей свадьбы? — иронически полюбопытствовал Михал.

— Твоей, разумеется! Я как-то привык обходиться без свадеб!

Спустя примерно двадцать пять лет после описанных событий, армия Сулеймана разбила под Мохачем венгерскую армию, которой командовал Януш Запольи. Буда и Альфельд попали под власть османов. И долго еще мятежный полководец вел борьбу за целостность венгерского государства, распавшегося на отдельные княжества и провинции. Пока не сложил свою буйную голову.

В музеях Будапешта можно увидеть несколько портретов Януша Запольи.

В то же самое время молодой чиновник султанской канцелярии Мехмед Нешри начал работу над выдающимся произведением османской историографии, хроникой становления и расцвета великой империи, — «Зерцало истины».

Сохранились два портрета Мехмеда Нешри. Один из них находится в Истанбульском дворцовом музее, второй — в частном собрании в Венеции. До сих пор неясно, какой их них является подлинником, а какой — всего лишь копия. Потому что фактически это один и тот же портрет.

И если сравнить портреты Януша Запольи и Мехмеда Нешри, видно, как они похожи! Но, разумеется, в этом нет ничего удивительного, когда…

…когда восстание                            подавлено и на улицах еще стреляют И женщины бегут из магазина в магазин и кошельки сжимают в потных кулачках На мусорных бачках соседские играют дети изображая танки и танкистов А я вхожу с тобой в кафе на Пашарете пока еще открыто «Девушка, а вы еще не закрываетесь, а?» будем кофе пить с пирожными Вот это прежний я Мой галстук Узел завяжи                    стяни широкий пестрый Ты видишь, в галстучной булавке стеклянный шарик Посмотри,                  в нем, словно в маленьком окне, ты видишь, человек в чалме он скачет на коне Вот… видишь… Он скачет в объемном крохотном пространстве, где, молча, действует закон, неограничивающий его свободу А здесь, во мгле реальностей, свободен только он который никакому не принадлежит народу Он — сказка вот и все! О философии, свободе и пирожных мы поговорим                                                                              на Пашарете. Провода висят Автобусы не ходят Выбитые стекла Кого-то убили у консерватории О-о! И мальчики в перчатках из нейлона смущенно                 держат сигарету до конца А критик Виллибальд Алексис говорит о ранних пьесах                                                                                    Гейне «У господина Гейне — все мавры — евреи!» Нет, не прощайте, критик вас не быть не может иначе жизнь преснятина Прощайте, комната студента, девочка моя, где мы где я, зажмурясь, постигал твой алфавит и сладко проникался литерой «А» которая дворец Нам все же остается пух твоих подмышек и запах —                 как ты говоришь? — каштановый? —                         мой тополиный ствол… Купи шубку и закажи меховые сапожки А кровать — возможно, в стиле Бидермейер — продается Возможно, нам еще пешком идти придется проводнику все деньги отдавать А вы, похожие на кротов, хотите выдумку предать огню А я бездумно сочинять готов и нелепые сказки ценю! Шагайте в том или в другом строю на тот или другой собирайтесь бал Я жизнь в лицо не узнаю зато я все читал! Я втаскиваю чемодан в вагон Ау, носильщики! Наперченная колбаса на станции, прощай! «Эй, эмигранты, покрепче держитесь на поворотах!» — кричит проводник Пошел, пошел вагон! Последний — на перрон — окурок Прощай, мой город! В последний раз Прощайте, город австрийских Фердинандов, русских танков                                                    и трансильванских турок! И только критик Виллибальд Алексис, не прощайте нас! Хлещите нас веревкой жгите нас огнем, чтобы отчаяньем пылали наши строки!.. Я говорю душе: Не прекословь уйдем от времени впадем в моря Со мною светлая со мной любовь Со мной жемчужина моя! Из мрака, из тьмы                              уносимся прочь А там впереди                        все та же ночь А небо, а море, а солнца свет? Во времени? В пространстве? О, нет! И разом от слов родных отвык мой гибкий бездумный язык И бредет в одиночестве наша судьба по улице Гюль-баба Никто на заметил, никто не спас Безумная, ищет нас Одна, без нас, наша судьба О, одинокая наша судьба О, улица Гюль-баба!