Следует сказать, что никто — ни Алли, ни Джибрил, ни даже профессионалы телефонного прослушивания, которых они пригласили — так и не смог заподозрить, что все звонки являются делом рук единственного человека; но для Саладина Чамчи, некогда известного (хотя и в узких кругах специалистов) как Человек Тысячи Голосов, такой обман был делом нехитрым, совершенно лишенным усилий или риска. Всего-то и пришлось, что выбрать (из своих тысячи и одного голосов) общее количество не более тридцати девяти.
Когда отвечала Алли, она слышала неизвестных мужчин, мурлычущих на ухо ее сокровенные тайны: незнакомцев, которые, казалось, знали самые дальние закоулки ее тела, безликих тварей, свидетельствующих о том, что на опыте узнали ее избранные предпочтения среди бесчисленных форм любви; и когда началось расследование звонков, ее возмущение выросло, ибо теперь она не могла просто пригласить к телефону кого-то другого, но была вынуждена стоять и слушать, с жаром, нахлынувших на лицо, и холодом, бегущим вдоль позвоночника, старательно предпринимая попытки (так ни разу и не сработавшие) продлить разговор.
Джибрил тоже получил свою долю голосов: высокомерное хвастовство байроновских{1894} аристократов поиметь «покорившую Эверест», глумление беспризорников, елейные высказывания голосов лучших друзей, в которых мешались предупреждения и лживые соболезнования, будь мудрее, как же глупо ты себя ведешь, ты же знаешь, что все, что ей нужно — это кое-что у тебя в штанах, ты бедный идиот, послушай старого друга . Но один голос выделялся среди остальных: высокий, проникновенный голос поэта, один из первых голосов, услышанных Джибрилом, и тот, что глубже всех отзывался у него под кожей; голос, говорящий исключительно рифмами, читающий строки дурных стишков подчеркнутой наивности, даже невинности, так сильно контрастирующей с мастурбаторной грубостью большинства других звонящих, что Джибрил скоро стал думать о нем как о самом коварном и угрожающем из всех.
Чай люблю, люблю я кофе,
Полон я к тебе любовью{1895} .
Расскажите ей это , сорвался голос, и трубку повесили. В другой раз он вернулся с другими песенками:
Чище льда и мягче хлеба,
Ты — мое Седьмое Небо{1896} .
Передайте ей это послание тоже; будьте так любезны. Было что-то демоническое{1897} , решил Джибрил, что-то глубоко безнравственное в продажной клоаке этих открыточных тум-ти-тум.
Сто блюдей на кухне этой,
Но тебя вкуснее нету{1898} .
A... Я... Я... Джибрил с отвращением и страхом ударил по рычагу; и содрогнулся. После этого стихотворец на некоторое время перестал звонить; но именно этого голоса стал ждать Джибрил, боясь его нового появления, понимая, по всей видимости, на некоем подсознательном уровне, что это инфернальное, искреннее зло погубит его навсегда.
Но — о, как легко это, оказывается, было! Как уютно зло, поселившееся в этих податливых, бесконечно гибких голосовых связках, этих ниточках кукловода! Как ровно несется оно по высоким проводам телефонной сети, балансируя, как босой канатоходец; как безо всяких сомнений входит оно в контакт с жертвами, столь же уверенное в своем эффекте, как красивый мужчина — в изысканности костюма! И как тщательно дожидалось оно своего часа, посылая вперед себя голоса, но голоса, демонстрирующие изящество кульбитов — в том числе и Саладину, осознавшему особые возможности дурных стишков: глубокие голоса и голоса писклявые, медленные, торопливые, грустные и веселые, источающие агрессию и застенчивые. Один за одним сочились они в уши Джибрила, ослабляя его связь с реальным миром, затягивая постепенно в свою обманчивую сеть, чтоб мало-помалу непристойные, выдуманные женщины затмили реальную женщину, словно мутная зеленая пленка, и, несмотря на все свои заверения в обратном, он стал убегать от нее; а затем пришло время для возвращения коротеньких сатанинских стишков, сделавших его безумцем.
*Синяя фиалка, розовая роза,
Даже мед не слаще губ твоих морозных{1899} .
Передайте это . Он вернулся, такой же невинный, как прежде, порождая беспорядочную суматоху бабочек в закрученных узлом внутренностях Джибрила. После этого рифмы стали тяжелыми и быстрыми. На них налипла грязь школьного стадиона:
По мосту при непогоде
Голышом она проходит;
В лужах Лестерская площадь{1900} ;
Там она трусы полощет{1901} ;
или, раз или два, ритм спортивных болельщиков:
Факермейкер, фейерверкер,
Сис! Бум! Бах!
Аллилуйя! Аллилуйя!
Рах! Рах! Рах!{1902}
И, наконец, когда они вернулись в Лондон и Алли отлучилась на церемонию открытия аукционного зала замороженной продукции в Хаунслоу, последняя рифма.
Розовая роза, синяя фиалка,
Не пора ли прыгнуть к ней под одеялко?{1903}
Прощай, сосунок.
Длинный гудок.
*Аллилуйя Конус, вернувшись, обнаружила, что Джибрил ушел, и в оскверненной тишине квартиры решила, что на сей раз не пустит его обратно, в каком бы печальном состоянии или в сколь жалостливом виде он ни явился, ползая перед нею, умоляя о прощения и о любви; ибо прежде, чем уйти, он обрушил на нее свою страшную месть, уничтожив все до одного суррогатные Гималаи, собранные ею за эти годы, растопив ледяной Эверест, который она хранила в морозильнике, содрав и изорвав в клочья пики из парашютного шелка, возвышавшиеся над ее кроватью, и изрубив в щепки (он использовал маленький топорик, который она хранила в кладовке рядом с огнетушителем) бесценный миниатюрный трофей покоренной Джомолунгмы, подаренный на память шерпой Пембой как предупреждение и как ознаменование. Для Али-Биби. Нам повезло. Не пытайся снова.
Она высунулась в открытое окно по пояс и извергла проклятья на ни в чем не повинные Поля под собой.
— Сдохни медленно! Гори в аду!
Затем, рыдая, она позвонила Саладину Чамче, дабы сообщить пренеприятнейшее известие{1904} .
1894
Джордж Ноэл Гордон Байрон, лорд (1788-1824) — английский поэт-романтик; член палаты лордов. В 1816 покинул Великобританию, жил в Италии. В поэме «Паломничество Чайльд Гарольда» (1812-18), «восточных поэмах (в т. ч. «Гяур», «Лара», «Корсар»), философско-символических драматических поэмах «мистериях» «Манфред» (1817) и «Каин» (1821), цикле любовно-медитативных стихов на библейские мотивы «Еврейские мелодии» (1813-15) острое ощущение катастрофичности исторического и личного бытия, утраты идеалов в современном обществе, всеобщность разочарования в действительности (мотивы мировой скорби «космического пессимизма»). Протест против зла мира, отстаивание прав личности приобретает иронико-сатирическую (поэма «Бронзовый век», 1823), нравоописательскую (роман в стихах «Дон Жуан», 1819-24, не закончен), а иногда политическую окраску (лирика). Байрон был участником движения карбонариев, национально-освободительной революции в Греции (умер в военном лагере). Создал тип «байронического рефлексирующего героя: разочарованный мятежный индивидуалист, одинокий, не понятый людьми страдалец, бросающий вызов всему миропорядку и Богу (сила богоборческих настроений определила пафос «Манфреда» и «Каина»), трагически переживающий разлад с миром и собственную раздвоенность. Творчество Байрона, явившееся важным этапом в духовном развитии европейского общества и литературы, породило явление байронизма (нач. 19 в.), в т. ч. «русского».
1895
Оригинал:
I like coffee, I like tea,
I like things you do with me.
Здесь и далее я по возможности передавала размер и некоторые ключевые моменты смысла, но, разумеется, местами мои страдают серьезными неточностями.
1896
Оригинал:
I like butter, I like toast,
You're the one I love the most.
1897
Еще одни «сатанинские стихи».
1898
Оригинал:
Rosy apple, lemon tart,
Here's the name of my sweetheart.
Эти строки переводятся примерно так: «Розовое яблоко, лимонный пирог, Вот — имя моей возлюбленной». Но слово «tart» имеет и другое значение — «шлюха», «проститутка» (в этом значении, например, использовал его Умар в шестой главе), — поэтому я использовала при переводе слово «блюдей» (как гибрид «блюд» и «блядей»).
1899
Оригинал:
Roses are red, violets are blue,
Sugar never tasted sweet as you.
1900
Лестерская площадь — площадь в центральной части Лондона.
1901
Оригинал:
When she's down at Waterloo
She don't wear no yes she do
When she's up at Leicester Square
She don't wear no underwear;
1902
Оригинал:
Knickerknacker, firecracker,
Sis! Boom! Bah!
Alleluia! Alleluia!
Rah! Rah! Rah !
Слово «knickerknacker» — искусственное слово, образованное от «knickers» («трусики») и «knacker» («коновал») и, таким образом, носящее агрессивно сексуальную окраску. Чтобы сохранить его «непонятность», «искусственность» и, вместе с тем, узнаваемость, я образовала собственный неологизм на основе английских корней, вошедших в русский язык: «fuck» (слово известно очень хорошо и уже обросло в молодежном сленге русскими приставками и суффиксами: «факать», «недофаканный», — чем подтвердило свою «обруселость) и «make» («делать»; присутствует во многих заимствованных словах, вошедших в русскую речь в последние годы: «имиджмейкер», «брендмейкер», «шоумейкер»).
1903
Оригинал:
Violets are blue, roses are red,
I've got her right here in my bed.
1904
Аллюзия переводчика на знаменитую фразу из гоголевского «Ревизора».