Что поражает больше всего — разрыв между общей деморализованностью бойцов и тем, как отчаянно они дерутся в этом секторе, в Сьерра-Кабальс. Пока не начнется бой, всегда кажется, будто они так деморализованы, что побегут толпами или по крайней мере не поднимутся в атаку и отступят без приказа. А едва начнется бой — и они, не щадя жизни, дают отпор врагу, рвутся в наступление. Словом, та же картина, что на высоте 666 в Сьерра-Пандольс. Стоит им несколько дней отдохнуть от передовой, они только и говорят, как бы хорошо смотаться в отпуск, в Париж, да когда же их наконец репатриируют, ворчат, уверяют, что с них довольно, повоевали — и будет. Явление это довольно неожиданного свойства, зато оно убедительно доказывает, что, в сущности, антифашистские убеждения наших ребят очень прочны. Испанские парнишки, хотя они в основном попали в армию по призыву и хотя среди них немало неустойчивых и ненадежных, тоже неплохо воюют. Они наконец начинают понимать, за что идет эта жестокая война. Они в отличие от интербригадовцев, которым давно все ясно, еще не знают, что от этой войны никому не уйти, но постепенно начинают это понимать. (А теперь они, наверное, знают это лучше всех — во всяком случае, те из них, кто остался жив.)

Я прошу Джорджа Уотта, комиссара линкольновцев, отрядить в мое распоряжение Джима Ларднера, но Джордж говорит, что он не может без него обойтись; Джим — отличный командир отделения, один из лучших у них, один из тех бойцов, вокруг которых нужно будет снова сплотить батальон.

— Он принесет больше пользы как писатель, — доказываю я.

— Мне кажется, ему еще далеко до хорошего писателя, — говорит Джордж. — А так он приобретет опыт, который поможет ему созреть, сделаться хорошим писателем…

— Если он уцелеет, — говорю я.

Джордж смеется и говорит:

— Правда твоя.

Вулф поддерживает Уотта, но больше упирает на то, что теперь, когда в батальоне осталось всего двести восемьдесят человек, каждый боец на счету. Я очень раздосадован, и вместо Джима мне под начало отдают Лука Хинмана.

— Лук совсем вымотался, — говорит Вулф. — Такая работа ему в самый раз, он долго пробыл на передовой. Вот только есть ли у него журналистский опыт?

— Он хороший писатель, — говорю я. — Он работал в газете. (И то и другое ложь.)

Решено, Лук будет замещать меня, пока я съезжу в Барселону, а потом станет моим помощником; я рад, что рядом со мной будет Лук, он славный парень, надежный товарищ, и в моей душе он каким-то образом занимает место Аарона.

Когда тусклый свет зари проникает в еле ползущий обшарпанный поезд, я вижу, что купе битком набито крестьянами. Напротив меня сидит молоденькая девушка, очень недурная собой, ее колени касаются моих колен. На ней поношенное платьице, ее голые руки и ноги не отличаются чистотой, но лицо у нее приятное. Она улыбается мне, угощает меня лесными орехами из бумажного пакета. Я благодарю ее.

— Вы устали, товарищ, — говорит она. — Вы заснули.

— Да.

— Вы едете с фронта?

— Да.

— Inglés?[174]

— Нет. Norteamericano; de los Estados Unidos[175].

— Мой жених — интернационалист, — говорит она. — Может, вы его знаете? Он повар в Одиннадцатой бригаде.

— Нет, — говорю я.

В Барселоне она сходит на первой же остановке, и я с сожалением расстаюсь с ней; я схожу на следующей, но девушка остается в моей памяти, и я думаю: интересно, где может быть сейчас ее жених.

Гостиница «Мажестик», в которой живет Эд Рольф, в нескольких кварталах от вокзала, и Эда я застаю в постели — всего восемь утра. Переход к мирной обстановке слишком внезапен — я ошарашен, подавлен обилием впечатлений. У Рольфа тихий, чисто прибранный, хорошо обставленный номер, только по бумажным полоскам, крест-накрест наклеенным на окнах, можно догадаться, что идет война. Эд заказывает кофе; его приносит мальчишка в ливрее; к кофе у Эда водится и сахар, и сгущенка. Водится у него и французский шоколад, и «Честерфилд», и масло, и джем. (Иностранные корреспонденты посылают во Францию за продуктами машину.) Эд разрешает мне принять ванну. Я, не скупясь, лью обжигающе горячую воду, вытираюсь мохнатым полотенцем шириной с простыню. Нежась в ванне, я чувствую, что отныне буду относиться к ванне совсем иначе, чем прежде. И не только к ванне, а и к глубоким уютным креслам, к кроватям, к комнатам, где полы устланы коврами, к зеркальным шкафам. На Эде отличный штатский костюм; Эд хорошо выглядит. За окном слышны веселые голоса ребятишек — они резвятся в залитых солнцем садах, размещенных на крышах домов. Во дворе растут стройные пальмы, голубое небо кажется мирным. Тут я вспоминаю, что оставил свои рукописи в купе, и опрометью кидаюсь на вокзал.

На вокзале я узнал, что мой поезд делал еще одну остановку — на Estación de Francia[176], в порту. До порта три четверти часа ходу, такси в Барселоне нет, а трамваев приходится ждать часами. Улицы переполнены людьми, спешащими по своим делам, то и дело на моем пути встречаются молодые девушки в легких платьях, сквозь которые откровенно просвечивают их красивые фигуры, на высоченных каблуках, ярко накрашенные, с добела вытравленными перекисью волосами — это повальное увлечение местных женщин, у которых, как правило, от природы замечательно красивые волосы цвета воронова крыла. Двери сотен лавчонок распахнуты настежь, но их полки — пусты. На каждом углу вразнос торгуют суррогатами табака. Повсюду тянутся очереди — усталые женщины часами стоят за молоком для своих детей. На кафе объявления: «No hay café»[177], на ресторанах и гостиницах — «No hay comida». Город напоминает мне Таррагону: в нем тоже чувствуется нечто зыбкое, кажется, еще мгновение — и он скроется с глаз. Все это я даже не столько вижу, сколько ощущаю.

Мне некогда смотреть по сторонам, я тороплюсь: меня до крайности беспокоит судьба рукописей, которые я везу для «Добровольца», — если они потеряются, это пахнет большими неприятностями. Когда я спрашиваю начальника станции, не передавали ли ему синюю папку, он пожимает плечами; я угощаю его сигаретой, которую дал мне Рольф, — он скрывается в конторе, выносит оттуда папку и просит еще сигарету. Я чуть не бегом возвращаюсь в гостиницу. Когда я вваливаюсь в номер, ноги у меня гудят: видно, я отвык ходить по асфальту; перед моими глазами стоят толпы бедно одетых, но жизнерадостных людей, дома, разрушенные бессчетными, жестокими в своей бессмысленности бомбардировками, которым город подвергается больше двух лет, множество оборванных, босоногих детей, выпрашивающих у прохожих хлеб.

Я встречаюсь с Ворошем из «Добровольца», он собирается на день-другой съездить по делам в бригаду; как раз сегодня он получил посылку — он получает их чуть не каждый день. Посылка огромная, чего в ней только нет: тут и сигареты, и шоколад, и печенье — словом, все что душе угодно. Ворош бережно отламывает мне и Тайсе по кусочку шоколада. После того как я минут десять на него наседаю, дает и сигарету. В «Добровольце» я проглядываю подшивку в поисках подходящего материала для «литературной» антологии, которую, как говорит Гордон, собирается издать бригада, а также материала для брошюры об операции Эбро.

Вой сирен раздается, прежде чем прилетают самолеты. Мы мчимся во двор дома, где вырыто глубокое бомбоубежище. С гор позади Барселоны доносятся резкие, частые выстрелы зениток, из-за рваных облаков слышен гул моторов. Нам слышно, как свистят на лету бомбы, слышно, как они взрываются; впечатление такое, будто бомбы падают далеко, однако когда я позже днем обедаю с Эдом в «Мажестике», он говорит мне, что бомбы сбросили на рыбный рынок в предместье Барселоны, он уже успел сегодня там побывать. Бомбами убило тридцать и ранило сто двадцать четыре человека, пострадали в основном женщины — они стояли в очереди за рыбой. «Их увозили в грузовиках, — рассказывает Эд. — Они навалом лежали в кузовах — головы болтаются, подскакивают на ходу, лица серые».

174

Англичанин (исп.). 

175

Североамериканец, из Соединенных Штатов (исп.). 

176

На станции «Французской» (исп.). 

177

Нет кофе (исп.).