Начала читать Вашу книгу об Италии[317] — прекрасно.

Вообще: Вы можете написать отвратительно (Ваши „Люди лунного света“), но никогда — бездарно.

Вы поразительно-умны, Вы гениально-умны и гениально-чутки. Например Ваше „не сердитесь“ с тире. Господи, у нас с Асей слезы навернулись на глаза, когда мы увидали эти тире.

— „Марина, он сам их ставил!“

Только над такими вещами я могу плакать.

— Ах, смешно! Недавно кто-то показывает мне два лица в журнале, закрыв подписи. — „Кто это? Каков его характер, кем он должен быть?“

— „Директор гимназии, — во всяком случае педагог… Это человек сухой, хитрый…“

Рука, закрывавшая подпись, отдергивается. Все вокруг смеются.

Я читаю: „Василий Васильевич Розанов!“ Вокруг — неудержимый смех.

— Пришлите нам свои фотографии, — непременно! — непременно с надписями и непременно две.

Ведь их нетрудно „закупоривать“ — (ах, сочувствую, ужасно отсылать книги! Какой-то кошмар!).

Ну, надо кончать. Всего, всего лучшего. Крепко жму Вам обе руки. Будете ли в Москве зимой? Ася осенью думает ехать в Париж на целую зиму, а может быть на целый год. Мы с Сережей будем в Москве. Пишите!

МЭ.

Р. S. Мне вдруг пришло в голову, как нелепо было бы послать Вам на Пасху визитную карточку с поздравлением!

Феодосия, 18-го апреля 1914 г., пятница

Милый Василий Васильевич,

5-го мая у Сережи начинаются экзамены на аттестат зрелости. Он занимается по 17-ти часов в день, истощен и худ до крайности. Подготовлен он приблизительно хорошо, но к экстернам относятся с адской строгостью. Если он провалится, его осенью могут взять в солдаты, несмотря на затронутое легкое, болезнь сердца и узкую грудь. Тогда он погиб.

Директор здешней гимназии на Вас молится, он сам показывал мне Вашего „Великого Инквизитора“, испещренного заметками: „Поразительно“, „Гениально“ и т. д. Мы больше часу проговорили, я дала ему „Уединенное“, в тот же вечер он должен был читать в каком-то собрании реферат о Вашем творчестве. Так слушайте: тотчас же по получении моего письма пошлите ему 1) „Опавшие листья“ с милой надписью, 2) письмо, в котором Вы напишите о Сережиных экзаменах, о Вашем знакомстве с папой и — если хотите — о нас. Письмо должно быть ласковым, милым, „тронутым“ его любовью к Вашим книгам, — ни за что не официальным. Напишите о Сережиной болезни (у директора уже есть свидетельства из нескольких санаторий), о его желании поступить в университет, вообще — расхвалите.

О возможности для Сережи воинской повинности не пишите ничего.

Директор с ума сойдет от восторга, получив письмо и книгу, Вы для него — Бог.

Судьба Сережиных экзаменов — его жизни — моей жизни — почти в Ваших руках.

С я ничего не говорю об этом письме, — не потому что не уверена в Вас — напротив, совершенно уверена!

Но он в иных случаях мнителен и сейчас особенно — из-за этих чертовских занятий.

Папа еще перед смертью — за день! — говорил о Сережиных занятиях, здоровье, планах, говорил очень заботливо и нежно — и обещал весной написать директору.

Обращаюсь к Вам, как к папе.

Всего лучшего, с безумным нетерпением жду ответа и заранее ликую.

Имя Сережи: Сергей Яковлевич Эфрон Имя дра: Сергей Иванович Бельцман.

Бельцман!!!

Ради Бога, не перепутайте!

_________

Мой адрес: Анненская ул, дача Редлих.

Адрес дра:

Феодосия, Директору Мужской Гимназии

Сергею Ивановичу Бельцман.

Р. S. Директор сам знал папу и очень трогательно о нем говорил. Я просидела у него часа 3, ела апельсины, говорила об „Уединенном“ и пересмотрела всех кукол его трехлетней дочери — счетом 60. Это все искренно и с удовольствием. Он ужасно милый.

ЭФРОНУ П. Я

Коктебель, 6-го июня 1914 г., пятница

[318]

День августовский тихо таялВ вечерней золотой пыли,Неслись звенящие трамваи,И люди шли.Рассеянно, кк бы без целиЯ тихим переулком шла,И, помнится, — тихонько пелиКолокола.Воображая Вашу позу,Я всё решала по путиНе надо ли, иль надо розуВам принести.И всё приготовляла фразу— Увы, забытую потом! —И вдруг совсем нежданно, сразуТот самый дом!Многоэтажный, с видом скуки— Считаю окна — вот подъезд.Невольным жестом ищут рукиНа шее крест.Считаю серые ступени,Меня ведущие к огню.Нет времени для размышлений.Уже звоню!Я помню точно рокот громаИ две руки мои, кк лед.Я называю Вас. — „Он дома,Сейчас придет“.Пусть с юностью уносят годыВсё незабвенное с собой,— Я буду помнить все разводыЦветных обой,И бисеринки абажура,И шум каких-то голосов,И эти виды Порт-Артура,И стук часов.Миг длительный по крайней мере,Кк час. Но вот шаги вдали,Скрип раскрывающейся двери…— И Вы вошли.— „Ну, что сейчас ему отвечу?О Cyrano de Bergerac!“— И медленно встаю навстречу,Уже кк враг.Но было сразу обаянье— Пусть этот стих, кк сердце прост!Но было дивное сияньеДвух темных звезд.И их, огромные, прищуряВы не узнали, нежный лик,Какая здесь играла буряЕще за миг!Я героически боролась,— Мы с Вами даже ели суп! —Я помню несказанный голос,И очерк губ,И волосы, пушистей меха,И — самое родное в Вас —Прелестные морщинки смехаУ длинных глаз.Я помню — Вы уже забыли —Вы там сидели, я вот тут.Каких мне стоило усилий,Каких минутСидеть, пуская кольца дымаИ полный соблюдать покой.— Мне было прямо нестерпимоСидеть такой!Вы эту помните беседуПро климат и про букву ять?— Такому странному обедуУж не бывать!— „А Вам не вредно столько перца?“Я вдруг вздохнула тяжело,И что-то до сих пор от сердцаНе отлегло.Потерянно, совсем без целиЯ темным переулком шла,И, кажется, — уже не пелиКолокола.вернуться

317

«Итальянские впечатления»

вернуться

318

Написано на двойном листе писчей бумаги в клетку. Нижний край второго листа оторван. Лист сложен втрое и надписан: «Пете».