— Чаек приносят на подносе… — поддержали ученики.

— Веером обмахивают, отгоняют мух…

— Работа все растет, объемная такая… Бумагу поставляют от двора. Справляются вельможи о здоровье… по всем дорогам скачут их гонцы, — издевался Сюэли. — Так вот: пришло вам время рассказать, что за несчастье вышло с Сыма Цянем.

Так подошел он к делу генерала Ли Лина.

— Заступившись за Ли Лина, граф великий астролог не был понят отнюдь, даже понят в неверном ключе, и был брошен в тюрьму, где, понятно, бесполезно было что-нибудь доказывать, объяснять. На шее, знаете, канга — доска тяжелая такая, веревки, путы на ногах, чуть что — бьют палками, плетьми, не очень-то и шевельнешься, сожмешься, ждешь, чтоб мимо пронесло надсмотрщика иль стражника суда. Все это позже Сыма Цянь живописал чудесно для потомков.

Да, если бы по волшебству или достижениями науки я вдруг заброшен был бы ко двору У-ди, переместился бы во второй век до нашей эры, пожалуй, я хотел бы вмешаться, подправить что-то в деле генерала Ли Лина. Не знаю, как бы я там поступил, но тайшигун Сыма Цянь не был бы припутан к этим козням.

Так вышел он из тюрьмы, замаранный, изувеченный, самоуважения лишившись и целостности организма, по общей амнистии 96 года до нашей эры. От мысли одной о том, что случилось с ним, бросало то в жар, то в холод. Ужасный позор. И продолжал жить вот так, в тягчайшем поношенье. Подняться на могилы предков теперь уж не решался он — с каким лицом?.. И вот в частном письме он объяснял, отчего не умер тогда же. Как писал он совершенно откровенно, сначала он протормозил. Позднее, признавал граф великий астролог, он как-нибудь сумел бы вызвать смерть, не хуже прочих, но тут его взяла досада, что труд, им задуманный, останется тогда в черновиках, «свет его знаний на письме не явится позднейшим поколеньям». И в этом положенье, «после ножа и пилки», презреньем окружен, с кромешным ужасом и мраком на душе, он написал все, что хотел, сто тридцать глав, великолепнейшим своим слогом и стилем. И так закончил труд, которому нет равного под небом, и яшма чистая там каждое сужденье.

Так вот, граф великий астролог замечает к слову, что многие классические вещи, величайшие даже, молвить можно без обиняков, создавались учеными людьми тогда, когда на них обрушатся несчастья: так, Суню ноги отрубили, Цзо Цю лишился света глаз, и точно уж лишились все почестей там всяких при дворе. Он поминает «Осени и весны», поэмы Цюй Юаня и «Го-юй» — и обстоятельства, в которых излито это на бумагу. Тут очень ясно видно, что творцы их, по замечанью Сыма Цяня, «служить уж больше не могли, ушли от дел и углубились в книги», искали выход дать тоске и обнаружили пред миром свои мысли, багаж, накопленный за много лет. Итак, великий граф астролог говорит: «Так стало жаль, что я не кончил дела, — что я и казнь гнуснейшую стерпел без всяких жалоб или недовольства». Не умер он, не завершив Ши Цзи. Не думаю, что есть нужда в словах еще каких-то, кроме этих.

Поэтому — напишете ли вы на конкурсе там что-то или нет, что о маранье вашем скажут судьи — нимало не должно вас волновать. Вот раньше была чистая вода — и было много светлячков. Сейчас же воды загрязнились повсеместно — и светлячков уже не наблюдаем. Вот то, что для последней нашей встречи хотел бы я сказать.

Почему-то после этого напутствия его ученики вынесли совершенно всех конкурентов и взяли абсолютно все места на конкурсе сочинений. Это было странно.

В листах, забракованных Сюэли, исчерканных и раскиданных по всей комнате, стояли следующие знаки:

«…спасаясь от мальчишек, кидавшихся камнями, какой-то зверь юркнул во двор: собака — не собака? — наутро, глядь, молодой ученый в парадной шапке. Благодарит Цзинцзин за спасение, низко кланяется и отправляется восвояси. В тот же день прислал подарков без счету. С тех пор встречались иногда, обменивались мыслями о музыке, о поэзии. Привычку заимели встречаться часто, для других незримо — так, в павильоне в конце сада, и только при луне»… «Потом сказала как-то тетка ей, старая сплетница, мол, лисы — ненадежный народ; лис кланяется-кланяется, сидит, смотрит и говорит, как все, — а вдруг и утащит к себе в нору! Глубокую, под сосной. От этого вздора лис с полчаса хохотал — и повел, показал ей хоромы, где золотом и яшмой отделан каждый уголок, со вкусом большим все убранство, — что, мрачно в норе у лисы?»

«„Если пища сама лезет в рот, ведь трудно удержаться, — жаловался лис. — Но я держусь, не смею и подумать, чтоб коснуться“… Другие лисы осуждали очень».

— Лисы коварны, в чем-то драконам сродни,Очень любезно могут держаться они,Но поведут туда-сюда длинной мордой —И сократят неразумного смертного дни.— Что ты, сюцай Вэй совсем не таков,Кроток, усядется в дальний всегда уголок,Если окажемся вдруг, позабывшись, мы рядом,Сам и без просьбы отсесть он учтиво готов.Кажется, будь теперь древняя скромность в чести,И из-за ширмы он мог бы беседу вести.

«…так полюбили друг друга, что и до белой зари все сидели за играми в стихи и рифмы, в иероглифические шарады, в шутку играли и в фишки на деньги, хлопая друг друга веером по рукам, — пока не разгонял их колокол храма. К седьмому дню седьмой луны вышила ему подарок — шелковый дорожный чехол к прибору для письма, он же привез благовоний из самой Чанъани и спрятал осторожно ей в рукава, желая угодить, но не желая никакой благодарности…».

В шуме ночного утуна слышится мне —В дальней всегда стороне —Голос, он будто зовет,Но от Цзяна до Южных воротПуст бамбуковый лес.

«Такой красоты, скромности, ума, глазок таких нигде больше мне не найти, — решился лис. — Хоть и тяжело, откажусь от бессмертия. Каким бы мне путем утерять благоволение небес?» «С другой же стороны, ее родители — почтенные самые люди, и не лучшую ли я окажу ей услугу, если уберу из их родословной свой лисий хвост?..» «Пока всё это думал, на приеме у министра в столице встретил достойное очень лицо — еще молод, но уже с понятиями разумными обо всем, еще безо всякого чина, но видно, что и на большой должности не сплоховал бы…»

Это все была выбраковка. Окончательная версия была очень складная, в стихах. Она не сохранилась.

Еще один обрывок завалился за батарею, там было так:

В небесах озираюсь, смотрю я — к кому обратиться?Знаю сам, что ничтожным рожден.Всю-то жизнь изучал я канон,А по счету в любви не могу расплатиться.К бодхисатве моя не доходит мольба,Как еще подступиться — не знаю.Здесь, в насмешливом западном краеО таком говорят — «не судьба».

Ди сидел преспокойно на полу и что-то разогревал в котелке на треножнике спиртовкой. Говорил, что пилюли от простуды, а так — кто ж его знает.

— Как ты обяжешь меня, если погасишь спиртовку и пойдешь со мной, — смиренно попросил Сюэли. — Я должен показать тебе пьесу.

— Что ж. Но только минимум зрителей — трое зрителей. Так, кажется, говорил твой почтенный дедушка?

Усадив Ди, обмахивающегося веером, как в театре, Сюэли снова выбежал за дверь, наткнулся в коридоре на случайно проходивших мимо Лю Цзяня и его русскую подругу Ксеню, схватил их за руки и затащил к себе со словами «Я вас умоляю».

— Только пятнадцать минут, — сказал он.

Лю Цзянь и Ксеня были интересной парой. С самого начала они сообразили, что доводятся друг другу примерно инопланетянами, и, чтобы вместе выжить, всякую эмоцию свою разъясняли другому досконально и в самых простых словах, а чаще еще сильно утрировали, чтобы партнеру было понятно. Лю Цзянь не добился и в четверть таких успехов в русском языке, как Сюэли, и понимал со слуха плохо, поэтому если нужно было донести мысль посложнее, Ксеня сразу писала ее или же говорила не спеша и отчетливо очень. А чтоб ошибки никакой не вышло, старалась усиливать мысль, например: «Если ты сейчас уйдешь, мне будет очень обидно. Я умру от обиды и тоски». Сам Лю Цзянь также действовал сходно. И вот они писали: «Понимаешь, это в России считают, что женщина — главная. У нас в Китае, считают, что мужчина главный. Я тоже так думаю поэтому». — «В России совсем не считают, что женщина — главная. Это ты неправильно понял. У нас просто думают, что женщина слабая, поэтому нельзя ее обижать». Так или иначе, в неделю по нескольку раз в разъяснениях проскакивало «Ты весьма красива» или, например, «Потому что люблю тебя беспамяти» — пусть и коряво, зато правда. Этот союз был удивительно крепок. «Ты — необыкновенная. Ты так спокойно, тихо говоришь. Китайские девушки любят кричать, всегда шумят, визжат преотвратно» (последние два слова посоветовал проходивший мимо Ди). Ди очень благоволил этой паре, сочувствовал им и опекал вроде ангела-хранителя.