ПОВЕСТЬ О ДЖАМШИДЕ И ЕГО ПРИБЛИЖЕННОМ

Был у шаха Джамшида один молодой приближенный, Ближе месяца к солнцу, почетом от всех окруженный. Так и жил он при шахе, и дело дошло до того, Что из всех повелитель его выделял одного. И поскольку его он особою мерою мерил, Благородному сердцу сокровища тайны поверил. И хоть юноши к шаху теснейшею близость была, Шаха он избегал — так от лука стремится стрела. Тайна сердце сверлила, недавно открытая шахом, И о ней он молчал, руководствуясь божиим страхом. Раз явилась старуха к нему. Удивительно ей, Что тюльпаны его ее роз престарелых желтей. Говорит: «Кипарис! Что ты вянешь? Испил ты водицы Не простого ручья, ты напился из царской криницы! Почему ж пожелтел? Никаких ты не терпишь обид. Среди радости общей зачем же печален твой вид? На лице молодом словно след долголетья и боли, И тюльпаны твои уподобились желтофиоли? Ты поверенный шаха, он сердце раскрыл пред тобой. Уподобься ему и лицо для веселья раскрой. Благомилостив шах — и у подданных лица румяны, А румянее всех у ревнителей шахской охраны». Он старухе в ответ: «Неправа ты в сужденье своем, Говоришь ты, не зная, что в сердце творится моем. Мне такое страданье приносит мое же терпенье! И лицо желтизной мне окрасило тоже терпенье. Шах измерил меня недостойного мерой своей, Шах со мной поделился, почтил меня верой своей. Мне открытые тайны велики и необычайны, Никому не могу я раскрыть те великие тайны. Все ж от шаховой тайны не столь молчаливым я стал, Чтоб о всяких делах вообще говорить перестал. Но с тобою, старуха, не стану болтать и смеяться: Птица тайн с языка неожиданно может сорваться. Если тайна из сердца наружу не выйдет, тогда Сердце пусть обливается кровью, теперь и всегда. Если ж тайну раскрою, то счастья лишусь я всецело, Клятву я преступлю — пропадет голова, и за дело». Отвечала старуха: «Искать не пытайся в другом Настоящего друга, — найдется в тебе лишь самом. Тем, кто всех откровенней, оказывать бойся доверье, Даже собственной тени оказывать бойся доверье. Лучше это лицо ты монетою желтой зови, — Хуже всей голове потонуть по заслугам в крови»[122]. Часто слышится мне, как в ночи раз за разом, тревожно Голова говорит языку: «Берегись! Осторожно!» Чтоб на плаху не лечь, свой язык ты не делай мечом[123]. Ты не день, — а лишь дню раскрывание тайн нипочем. Коль завязан язык, человек беззаботен и весел, — Только бешеный пес свой язык чуть не до земли свесил. Благо будет тебе, коль удержишь под нёбом язык. Хорошо, если меч не к ладоням, а к ножнам привык. Многим сроду известно, что это и мудро и верно, — И беда голове, коль язык говорлив непомерно. Если будешь фиалкой, чьим запахом каждый влеком, То тебя обезглавят твоим же они языком. Пусть в посудине рта он молчит, не мешая дыханью, Чтоб потом голова не воскликнула «ах!» над лоханью. Усладительна речь — всё же накрепко губы зашей: Забываться нельзя — за стеною немало ушей. Слов не слушай дурных — надо ныне страдать глухотою, И молчи о дурном — надо ныне дружить с немотою. Что бы ты ни писал, придержи осторожно калам. Если пишет другой, ты язык свой завязывай сам. Бее смывай как вода, что услышать успел от другого. Будь как зеркало нем: что увидел, об этом ни слова. Что ревнивцу привиделось ночью, о том нипочем — Хоть оно и чудно! — никому не расскажет он днем. Нет сомненья, что купол, сияющий звездами ночью, Днем расскажет едва ли, что видел он за ночь воочью. Если хочешь у звезд благонравью учиться, то днем Разглашать не подумай, что в сумраке видел ночном. О глубокая ночь! В ней сокровища мира таятся. В ней премногих сердец драгоценности тайно хранятся. Кто в заботе о главном несется, как молния скор, Не расскажет другому, на чем остановится взор. Чья ввыси голова за девятое небо выходит, Мяч свой с поля игры как прямой победитель выводит. Те глаза и язык, что с наружною жизнью дружны, Словно лишняя кожа иль волос, — срезаться должны. Коль любовь за завесой становится чуду подобной, То лишь выйдет наружу — и похотью станет трущобной. Тайн господних суму только вере возможно соткать, Но Трепальщика нить расщипали на хлопок опять[124]. Тайн завесой облек свою душу цветок нераскрытый, Но, разверзнув уста, погибает он, кровью залитый. Неужели ж такая доступна устам высота? Повесть тайную сердца расскажут лишь сердца уста. Миска сердца нужна, чтобы стали те кушанья любы. Если ж попросту есть, обожжет тебе пламенем губы. Есть души красноречье: оно и молчанье — одно. Есть души поспешенье: оно промедленью равно. Свет божественный сердца к тому лишь свой голос направит, Кто, предавшись молчанью, другим говорить предоставит. Сердца речи, которых в глубинах сердечных родник, Не устам толковать, — передаст их лишь сердца язык. Коль весельем души с Низами ты окажешься равным, Будешь малым доволен и станешь владыкой державным. вернуться

122

То есть лучше молчать ни терпеть вплоть до разлития желчи, чем быть казненным.

вернуться

123

То есть не высовывай язык, молчи.

вернуться

124

Трепальщик — известный мистик X века по прозвищу Халладж («халладж» — трепальщик хлопка), возгласивший в момент экстаза: «Я и есть бог!» За это он был казнен. Низами считает возглас Халладжа грехом, ибо выдавать такие глубокие душевные переживания нельзя. С Халладжа заживо содрали кожу, и потому Низами говорит, что его «расщипали на хлопок».