Александр Месропян

Без матерьяльной основы

Ни хрена не получается.

Если достать из-под кровати пишущую машинку «Башкирия», получается плакать и писать о чем-нибудь навзрыд. И больше ни хрена не получается. Потому что «Башкирия» — тяжеленный такой гроб казенного цвета, кривой, но кривой не эргономичной кривизной натурального киборда, а что ли руки не оттуда росли.

Просыпаюсь, потому что просыпаешься ты, потому что трамвай в четыре утра не виден (невидим?) — только звенит посуда и хочется курить. Пока не открыл глаза мерещится запах тумана и этой фигни, которой шпалы пропитывают: утром все поезда подолгу стоят на невнятной станции с навсегда выкрашенным охрой кирпичным забором и бесполезным — все равно не вспомнить — именем.

Я не помню, как тебя зовут. Этот мудак в спортивных штанах когда-нибудь спит? Сейчас опять попросит закурить и заведет свое «жиды, блядь, Россию продали», а я не помню как тебя зовут.

Открыть наконец глаза: в лабиринте трещин на потолке живут чудища — твои чудища. Зря ты сердишься: «Ну вот же, вот клыки, а там лапа, когтистая, видишь, как буква шин, а когда сквозняк и паутина там, ее не видно, а тень шевелится,» — ну не вижу я. Но верю — не злись — помню: в лабиринте трещин на потолке всегда живут чудища. Просто они потом уходят. Я своего встречал: рисует головоломки для Мурзилки «Кто спрятался в лесу», пиво пьет, знаешь, на Вятской на углу пивнушка — три столика всего, а их там прилично собирается и каждый — один. Cовсем как люди, только тень от паутины. Особенно, осенью. Иногда наши взгляды встречаются — и он, чуть помедлив, кивает мне, неуверенно, похоже, на всякий случай. Кажется, он не помнит, как меня зовут.

IВ окно,где утро цвета цинка,ты отвернешься, не спеша, —вдоль позвоночника ложбинка.Словно вдоль финского ножа.IIЦепную жизнь пройдя наполовину,пёс перегрыз, как пуповину, цепь.Он понял цель.И окунулся в степь,влача себя по сумраку равнины…C тех пор ты спишь тревожнее и реже.С тех пор тоска под ложечкой сосёт…всё слышишь в темноте железный скрежет —твой пёс,как пуповину,цепь грызёт.IIIЗдесь хаты выбелены в известь.И посещает нас в ночиразъединяющая близость.И птица поздняя кричито том, что с высоты не счестьтаких же горестных историй.И птица ранняя ей вторит…  «За что нам голос дан?! Бог весть…»IVЗаблудишься в ясном небесном лесу.И пристальной женщины имя забудешь.Но будешь для небасоринкой в глазу. И больше никем ты для неба не будешь.Набрякнешь грозой на краю тишины…Помянут, как звали…И счастливы будутпод пристальным небом просторной страны,где кроме тебяникого не забудут.VПробираясь окольною речью,где слова до озноба близки,постигаю тоску человечьюс точки зрения волчьей тоски.Постигаю осознанность боли…В этом доме не жгут огня…А дремучая память о волеволей к песненастигламеня.VIНе пишу тебе уже год почти,потому что тошнит от словесной мути,потому что с утра здесь идут дожди,а вечером — дразнит gloria mundi,и спокойно,как стиранное белье,выжимает душу общественный транспорт,и каждое утро — дождь льет,по крышам выстукивая…«Sic   tran    sit…»VIIУ этого лета какой-то в мозгу перекос —как бритвы отточены крылья июльских стрекоз.Запомнил твое, обращенное к небу, лицо —стрекозы мелькнули у горла —и дело с концом.Разумнее в книги уткнуться, полоть огороди, под ноги глядя, в эпохе нащупывать брод.Но линии левой ладони замкнулись в кольцо.Запомни меня —я к тебе запрокинул лицо.VIIIКак лица в профиль, как липы вровеньс последней птицей скупых окраин,стеклом трельяжа твой бред утроен —и крайний справа смертельно ранен.А крайний слева любим,но — слепо.А тот, что — между, бывает разным.Трех яблок тайну хранил ты с лета.А завтра праздник.А завтра — праздник.