Гурьев так стиснул челюсти, что мышцы едва не свело судорогой. Мишима сидел, закрыв глаза, и на его лице царило выражение полной отрешённости. Гурьева это обмануть не могло - он знал, что сэнсэй не пропустил ни единого звука. Городецкий, переведя взгляд с лица Мишимы на Гурьева, продемонстрировал волчий оскал желтоватых от табака, но оттого не менее красивых, крупных зубов:

– Ориентирую дальше. Идёт торговля не только предметами роскоши и произведениями искусства. Идет торговля людьми. Заложниками, членами семей "бывших", "контрреволюционных элементов". Есть посредники. Некий американский господин Гаммер[122] , например. Некоторых заложников ставят к стенке, чтобы всё выглядело как можно убедительней. Вы спросите, при чём здесь я? С удовольствием отвечу. Я - сотрудник отдела по борьбе с особо опасными преступлениями. Вышеупомянутые действия всесоюзной коммунистической партии большевиков и ее подразделения - Общесоюзного Главного Политического Управления, а так же их пособников вроде господина Гаммера - квалифицируются по статьям Уголовного уложения Российской Федерации, как грабеж, разбой, хищение народной собственности и личного имущества граждан в размерах, не имеющих прецедента в истории. В связи с этим мною, командиром следственно-розыскной части отдела по борьбе с особо опасными преступлениями Главного управления рабоче-крестьянской милиции города Москвы Городецким, принято к производству настоящее расследование. А поскольку попутно совершается невероятное количество тяжких преступлений, непосредственно связанных с делом об ограблении России бандой ВКП(б) - ОГПУ, работы будет столько… Небо с овчинку покажется.

Тишина длилась и длилась. И когда Гурьеву показалось, что конца ей не будет, Мишима открыл глаза:

– Боги будут свидетелями, - мы уклонялись от схватки, сколько могли. Но вы, вероятно, правы. Теперь война пришла и постучалась в нашу дверь. Сама. В чём карма? Принять бой и погибнуть? Что ж. Мы готовы.

Городецкий заговорил снова:

– Я знаю, что вам обоим, как и мне, далеко не все равно, что делается и что будет. И вы - не одни. Знаете, когда-то я тоже думал, что я - один, и самое лучшее, что я могу сделать - это прислониться спиной к стене и отбиваться до последнего… Но вышло иначе. Мы собрали команду. Настоящую команду, которой я верю больше, чем себе, хотя и небольшую. Пока. И нам нужны еще люди. Каждый, кто понимает, что и как следует делать, дорог нам всем вместе и каждому в отдельности. Только вместе мы - сила. А шипеть из щели и сжимать дулю в кармане - что в этом толку?! Надо драться. Нет выхода, иначе… Весь мир поставят на колени. Нигде не скроешься. Нигде.

– У нас есть условия.

– Согласен.

– Не мешать нашей охоте.

– Я не помешаю. Я прикрою, потому что ваша охота - часть моей, если уж до конца откровенно. Это во-первых. А во-вторых, мы должны скоординировать действия. Вы будете отвечать не за весь фронт, а только за его определенный участок. Это годится?

– Да. Сколько вас?

– Нас. С вами - одиннадцать.

– Двенадцать, - когда Мишима и Городецкий посмотрели на него, Гурьев пояснил: - Полозов. Константин Иванович, минный офицер с "Гремящего". Друг отца. Он приедет послезавтра, из Питера.

– Он…

– Я сам ему объясню.

– Добро, - Городецкий кивнул. - Завтра жду тебя на Петровке, Гур. Познакомлю с ребятами, и вообще… Вас, Николай Петрович, не приглашаю по соображениям секретности. Я к вам с Батей завтра вечерком, к концу рабочего дня загляну, в домоуправление.

– Договорились.

– Да… Вы не удивляйтесь. У нас в отделе у всех прозвища есть. Это очень в работе помогает. Меня зовут Варягом.

– Я - Гур. А Николай Петрович… - Гурьев коротко взглянул на Мишиму, подумал о его любимом оружии. - Учитель. Устроит?

– Устроит. Учитель, - повторил Городецкий, будто пробуя слово на вкус. И улыбнулся.

Бедные, бедные девчонки, подумал Гурьев.

122

 Зейденберг Савелий Моисеевич (1862-1942) - Профессор Императорской Академии Художеств, возглавлявший популярные в начале века в Петербурге частные Курсы живописного искусства, в работе которых принимали участие многие знаменитости, в т.ч., напр., Марк Шагал.