XX

И стон, и дрожь, и ужас подавив,Он замер возле, взор в нее вперив.Глядел он, в пытке, как мы все, боясьПризнаться, что надежда унеслась.Столь хороша она была живой,Что смерть не совладала с красотой;Держала стебель хладного цветка,Сжимая нежно, хладная рука,Как бы живая, как в притворном сне,Чтоб зарыдавший смерть узнал вдвойне.Под снегом век, под трауром ресницУкрылось то, что повергает ниц:Всего яснее Смерть в глазах видна,Сиянье духа гасит в них она!Двух синих звезд прозрачный блеск угас,Но рот еще прекрасен и сейчас:Вот-вот сверкнет улыбкою живой,И нужен лишь на миг ему покой.Но белый саван, но недвижность кос,Столь светлых, пышных, — а давно ль меж розОни струились и срывал венокС них шаловливый летний ветерок…Но бледность щек — все гроба кличет тьму.Она — ничто. Так что ж быть здесь ему?

XXI

Вопросов нет. Ответ на все — однаЛба хладно-мраморная белизна.Не все ль равно, как умерла она?Страсть юных лет, надежды лучших дней,Ключ нежности и ласки — с нею, с ней,С единственной, кого любить он мог,Исчезли вмиг. Он заслужил свой рок,Но мука — жгла. Для чистых душ есть путь,Куда не смеет грешник и взглянуть.Гордец, чья радость только на земле,В дни горьких мук в земной же рыщет мгле.Пусть малое все гибнет здесь для них,Но кто сносил утрату грез своих?Как часто гордый маскирует взорВсе виды мук, таимых с давних пор;И скрыта боль в улыбке той как раз,Которой щеголяют напоказ.

XXII

Кто глубже скорбь в своей груди таит,Тот всех скупей о скорби говорит;Все думы в нем сливаются в одной,И тщетно в них ему искать покой;Нет слов раскрыть всю жизнь души до дна,Правдивость речи горю не дана.Пират застыл, оледенен тоской,Найдя на миг в том холоде покой;Так слаб он, что — как в детстве — вновь слезаЕму смочила дикие глаза;Вся немощь сердца в тех слезах была,И все же мук душа не излила.Никто не видел этих слез поток;Будь не один — он их сдержать бы мог;Он их сдержал, он твердо стер их с вежд,Уйдя без дум, без счастья, без надежд.Блеснет заря — пирату темен день,Ночь спустится — и с ним навеки тень.Нет мглы темней, чем сердца мрак густой,И взор тоски — средь всех слепых слепой!Та слепота бежит любой зари,И ненавистны ей поводыри!

XXIII

Родясь для блага, он злодеем стал;Обманут рано, долго верил, ждал;Ток чистых чувств, как влага та, что в грот,Чтоб сталактитом затвердеть, течет,Сквозь толщу лет пробившись, замутнелИ, наконец, застыл, закаменел.Но молния скалу дробит поройИ Конрад снес удар тот грозовой!Цветок у камня сумрачного рос;В тени укрыв, его хранил утес;Обоих беспощадный гром разитИ лилию и вековой гранит!Чтоб рассказать о нежности цветка.Не сохранила смерть ни лепестка;И тут же, на земле бесплодной, он,Суровый друг, чернеет, раздроблен!

XXIV

Рассвет. Кто, дерзкий, Конрада смутитПокой? Ансельмо все ж к нему спешит.Его нет в башне, нет на берегу;Обшарили весь остров на бегу,Бесплодно… Ночь; и снова день насталЛишь эхо отзывалось им средь скал.Обыскан каждый потаенный грот;Обрывок цепи, закреплявшей бот,Внушал надежду: бриг за ним пойдет!Бесплодно! Дней проходит череда,Нет Конрада, он скрылся навсегда,И ни один намек не возвестил,Где он страдал, где муку схоронил!Он шайкой лишь оплакан был своей;Его подругу принял мавзолей;Ему надгробья не дано — затем,Что трупа нет; дела ж известны всем:Он будет жить в преданиях семействС одной любовью, с тысячью злодейств.