Действительно, он успел — подхватил ее почти бесчувственное тело, когда она уже начала падение в пропасть. Он перенес ее на противоположный берег, там и уложил среди камней. Лицо Аргонии было страшным — вздулось волдырями, потемнело, губы стали почти черными, растрескались, кровоточили. И только волосы ее остались прежними — густо-золотистыми, живыми. То хаотичное, что металось в воздухе, вновь сложилось в фигуру Альфонсо, и он возвышался над нею, весь окруженный, даже спеленанный, сжатый мрачными тенями — невыносимо было на него глядеть. Лик его белесый, холод источающий, приковывал очами, которые казались огромными, и в них то холод нестерпимый зиял, то вспыхивал пламень, много более жаркий чем тот, что вырывался из Ородруина.

Ну а Маэглин был брошен на камни — там он некоторое время стенал, пытаясь поднять свое разбитое тело. Вот приподнял голову, увидел эти золотистые волосы — нашел в себе силы, и подполз к ней несколькими сильными рывками. Он обнял ее густые, золотистые волосы, поднес их к лицу, стал их истово целовать, орошать слезами. Он начал шептать моление — слово за словом вырывалось из него пришедшее свыше:

— …И даже в скитаниях долгих,Когда через космос парил;В ночах безысходно глубоких,Когда слезы пламени лил —Нет-нет, никогда еще прежде,И даже на Лунных хребтах,Когда он молился надежде,Когда жил в холодных мечтах —Нет-нет, никогда за все время,Не чувствовал боли такой —Вот ветров могучее племя,Склонилось за черной главой.И он застонал громко-громко,На землю он с воплем упал,И трещины рвались широко —Он с болью великой стенал.И чувствовал он покаянье,Молил о прощенье у ней —Очей ее нежных сиянье,И в небе полет лебедей —Все это в мгновенье увидел,Все это в мгновенье обрел —Но он все давно уж предвидел:Расплаты тут час подошел…

Маэглин, зачарованный этим поэтическим наитием, продолжал бы выговаривать строки еще и дальше, но тут Аргония открыла очи — тогда он впервые взглянул на ее лицо (точнее, он и прежде мельком взглянул, но, увидев нечто страшное, тут же перестал воспринимать) — теперь же, как только очи открылись, лик Аргонии стал прекрасным — и окружающая, вздувшаяся волдырями плоть, совершенно уже ничего не значила.

— Жена… Жена… — счастливым, тихим голосом прошептал Маэглин, и хотя чувствовал себя восторженно, все-таки еще ожидал, что сейчас вот она дотронется до него, излечит от останков болезни. — …А где же доченька наша?.. Она должна быть где-то поблизости. Вот сейчас мы найдем ее и…

Он не смог даже договорить, так как слезы счастья переполняли его, слепили глаза. Он был уверен, что Аргония понимает каждое его чувство, и где-то в глубине души, как величайшего блаженства ожидал поцелуя — одного единственного поцелуя.

Аргония, конечно, даже и не замечала его — эта бесформенная подрагивающая, шепчущая что-то бессвязное груда значила для нее не больше, чем камни — конечно, все свое внимание она направляла на Альфонсо. Она любила его в любых обликах — ведь не тело же, но душу, Душу его пламенную! — всегда жаждала. И вот теперь, увидев, какой болью он окружен, сначала пожалела его страстно, а потом полюбила с еще большей (ежели только такое возможно!) силой нежели прежде. Она стала было что-то говорить, но слезы ей не давали — вот словно кто-то раскаленным копьем изнутри пронзил ее грудь, и она бы, верно, умерла, если бы не рядом не стоял Он, Любимый ее. Наконец, она заговорила, и это вновь были строки из Последней Поэмы:

— …Она же с ним рядом в моленье,Она же целует его,И льется, кипит вдохновенье,Как в строках стиха моего.И часто, и часто тут слезы —Как звезды из неба летят,То жар, то студены морозы,Ее и Мелькора вертят.Она его молит, и плачет —Без слов уже — просто печаль,А рядом судья грозный скачет,И вспышками полнится даль.Вокруг все в сиянье могучем,Вокруг все рокочет, дрожит,А дева в страдание плакучем,Последнюю речь говорит:"Прости, ах прости за все боли.Хотя здесь моей нет вины.Я знаю — получим мы волю,Но только страданья видны.То будет, то будет — я знаю,И все же я буду с тобой,Я тайну тебе поверяю:И ты стал моею звездой…"

Вероника хотела еще продолжать, но в это время Альфонсо взвыл оглушительно и тучей взвился на многие метры вверх. Произошло это столь стремительно, что даже невозможно было уследить за ее движеньем — вот, только что высился он черной, уродливой фигурой перед ними, а вот уже оказался мрачным пятном высоко над головою — при этом он почти сливался с той мрачной завесой, которая с ужасающим стоном ползла вместо небес. Аргония вскочила на ноги, при этом, конечно, не рассчитала своих сил — в глазах ее потемнело, и она непременно бы упала, если бы тут же не подхватил ее Маэглин — он и сам едва на ногах держался, но, все-таки, выстоял. На его потемневшем от копоти лике появилась улыбка — это была улыбка помешенного — обретшего счастье помешенного — это и не была быть какая-либо иная улыбка. Он пытался что-то сказать, но от восторга у него путались мысли — от слабости же темнело в глазах, и он все силы выкладывал на то, чтобы удержаться — коленки предательски подгибались.

Тут только Аргония поняла, что Альфонсо все это время, возможно, и вовсе ее не слышал, что он околдован, что он во мраке, и что ей придется еще бороться, чтобы вызволить его. И она зашептала, постепенно переходя в крик:

— Прости меня! Я думала, что ты каждое слово мое слышишь, что ты уж пришел ко мне — навсегда пришел… Нет — конечно же нет — ты только случайно, по прихоти рока на несколько мгновений сюда опустился… Только взглянул — да не заметил — и вот уж вновь далеко, недостижимый… Но ты мне сил придал! Увидела тебя, и только уверилась, что надо идти до конца. Пусть у меня почти никаких шансов нет… Пусть! Все равно — пусть и на верную гибель, но, все равно буду идти к тебе!.. Я всегда была верна тебе, любимой — такой и останусь до самого конца… Впрочем — ты меня и не слышишь…

Аргония была права, но лишь отчасти. Все устремления Альфонсо по прежнему были захвачены Нэдией, но он слышал те строки Последней Поэмы, которые проговорила ему Аргония — он, правда, не замечал эту деву, и воспринимал эти строки так, будто сошли они откуда-то свыше, из небес. Эти строки породили в нем новый вихрь, и он завопил имя Нэдии — так, правда, завопил, что человеческое ухо воспринимало его как вой разъяренной стихии. И вот уже был высоко над этим каменным плато, уже и позабыл про Маэглина, забыл, зачем отнес его — забыл даже про золотистое сияние волос — он был ослеплен яростью. Вот вновь затрепетал он, задрожал, разорвался на черные, острые стяги — и вновь оглушительный его вопль потряс поднебесье — и вновь он звал, и вновь он жаждал, и от того, что оставался в одиночестве, что никто ему не помогал (но он бы отверг всякую помощь) — он стремительно приходил во все большее неистовство, и вот уж стал настолько пронзительно черным, что и на фоне туч выделялся — резал своей мрачностью глаз, непроницаемые тени отбрасывал. Вот он устремился на замок — страстно жаждя разорвать его в клочья, и добраться до того, кто все это создал — и его разодрать в клочья. При этом он даже и не замечал размеров замка — против его ярости, эта вздымающаяся над всем Мордором громада представлялась ничтожной…