Да — это были мрачные строки, но лик Хэма по прежнему сиял счастьем, и все новые и новые светлые слезы скатывались по нему. Он и не видел как под действием его слов, тот мрак, который так исступленно клокотал и ярился, который казался непобедимым отступал. На этот раз не было на этих клокочущих уступов никаких проблесков света — нет — он отступал как израненный зверь, он ревел надрывался, он стенал, он рвался назад — он все еще бил молниями в жен энтов, он еще испускал леденящие вихри, он еще заполонял небо, но, все-таки, отступал назад, в страну мрака, в Мордор. Повторялось то, о чем говорилось в поэме, то, что уже свершилось в этом мире двумя эпохами прежде, еще до создания Валинора, еще до того, как Солнце и Луна в первый раз вышли на небесную дорогу…

Все дрожали, все рыдали, и несколько пришли в себя, смогли воспринимать окружающее только тогда, когда грохот и завыванья несколько отошли, когда прикоснулся к ним легкий ночной ветерок. Тогда подняли взоры и братья, и эльфы, и жены энтов — все, кто оставался еще жив. Стена мрака, подобная исполинскому, израненному, истекающему кровью живому организму в страшном мучении медленно отползала на юго-восток, в Мордор. И было жалко ворона — да, именно так — нельзя было глядеть без содрогания на это мученье — и ничего они не могли с собою поделать. Вновь и вновь вырывались молнии, кровавые вспышки метались, перекидывались через небосклон, а еще время от времени долетали завывания ветра, но все они были уже бессильны — все они метались уже в отдалении, а над головами сияло, радовало взоры многозвездное небо. Многие-многие эльфы и жены энтов погибли, но те которые остались оглядывались теперь и во взорах их сияло счастье. Еще недавно все они были уверены, что непременно погибнут — теперь же минуло неизбежное; казалось, сам рок изменил своим предначертаниям. И, все-таки, они не могли сдержать слез — чувствовали его страдания, хотели даже помочь, да только вот не ведали, как здесь помочь можно…

Между тем, Аргония еще не оставила попыток увести Альфонсо прочь — укрыться с ним в какой-нибудь пещерке, чтобы ничто из этого страшного мира не могло нарушить их счастья. Она все влекла его за руку, а он двигался медленно, подобен был темному растрескавшемуся монолиту, но свет звезд ласкал его раны. Альфонсо было больно — больно от того, что он остался в живых, тогда как уже должен был бы быть с Нэдией. Он рыдал — рыдал беззвучно, и нельзя было глядеть без содрогания на его крупные, жгучие слезы. И он тоже чувствовал, что сейчас руководит им рок, что свершает он что-то страшное, но уж ничего не мог с собою поделать — просто говорил тихим, шепчущим голосом те строки, которые приходили к нему свыше. Последняя Поэма продолжалась:

— …Отверженный, опять один,Опять в мученья вечной тьме;Средь космоса холодных льдин,В той нескончаемой зиме…Но среди тяжких тех мучений,Среди забвения, молитв,Он не забыл своих стремлений,И первых и победных битв.Ни на мгновенье девы милой,Звезды он лика не забыл,И вновь собрался темной силой,Среди миров он вновь поплыл.И он не знал, что уж минуло,Так много лет, что новый мир,Зацвел. И средь полей сверкнуло —То новый там вершился пир.Там, среди сказочных соцветий,Забывши вовсе про него,Во тьме годов, среди столетий,Валаров пир — и шум длеко.И там широкие тропинки,Тенисты чащи, голоса,Веселый птиц, стрекозок спинки…Одна чудесная краса.И там, в алее дальней парка,Беседка светлая стоит.Пред ней гладь озера. На глади — барка,На барке — дева та сидит.И золотистые соцветья,И неба блеск и шум воды,И лик без тени долголетья,И в дланях нежные цветы.И все и все в ней так блаженно, Что не найти достойных слов,Что сам Мелькор упал смиренно,Как раб под тяжестью оков.Да только цепи те незримы,Не боль — блаженство лишь несут,Любви извечной херувимы,Его все дальше в ад ведут."Нашел!" — он вскрикнул так, что эхоСредь неба громом отдалось,И вдалеке созвучья смехаЗастыли — тут волненье началось.Уже над ясными лесами,В великой мощи и красе,Восходят боги облаками,Их свет уж блещет на росе.Ну а Мелькору… что там боги,Что их угрозы, пыл и бой —Веков незримые пороги,Перешагнул — познал и вой.Он перед Ней, перед Единой,Он на коленях, он в огне,И молит он с великой силой:"Приди, приди, приди ко мне!Оставим эти мы уделы,Уйдем из космоса в любви!Века разлуки не сумелиСломить стремления мои!Пусть мерзок, пусть я изжигаю…Но я люблю, люблю тебя!В аду лишь о тебе мечтаю,Средь пламени любовь храня!И не в твоем ведь то уделе —Любовь ту в сердце затушить,Как не в простом, не в дивном теле,То чувство дивно затушить.То рок веков, предначертанье,Не нам менять, не нам решать,Ни смерить никому страданья,И не могу я больше ждать!.."Так говорил, она ж вздохнула,И только речи повела,Как вспышка грозная мелькнула —То молния Мелькора изожгла.И новый бой тут исступленный,И мир огнями запылал,Страдалец то один влюбленный,Валарам ярость испускал.И вихри огненны и бури,И рев ветров, крушенье скал —Не стало прежний там лазури,И небо тряс огнистый вал…

Как говорил Альфонсо, так все и было: эта громада много большая чем Серые горы, но только перетекающая в воздушных пространствах, застыла где-то неподалеку от того места, где был Мордор, а потом издав вопль, от которого потемнел и наполнился леденящими ветрами воздух, медленно начала надвигаться назад, на них. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее — вздымалась от самой земли и до невообразимой небесной выси. Казалось, что — это океан тьмы поднялся на дыбы, что настал последний день этого света. Альфонсо стоял на фоне этих клубящихся громад и улыбался — страшна была его улыбка; изрезанный паутиной морщин лик казался много-много более древним, нежели он был на самом деле — это был призрак, видевший появление этого мира, и с тех незапамятных дней скитавшийся в страданиях бесприютный, одинокий. Аргония понимала, все то, что происходит, и несколько раз в течении того времени, пока он выговаривал эти строки, вскрикивала страшным, не своим голосом — однако, как не велика была ее жажда остановить происходящее — все было тщетно. Ни ей, ни Альфонсо было уж не изменить того, что свершалось.